Место под солнцем

Тени в студии Хэ Тяня соответствуют ему на сто три из ста — скалятся, щерятся и накрывают Рыжего с головой. Он мог бы сказать, что в комнате тишина густая и душная, да только в ушах ещё стоит звон от пропущенного удара в висок, а из приоткрытой двери душевой вылетает шум воды и клубящийся пар; и Гуань Шань в тысячный раз, прикрывая пульсирующие синие веки, думает: нахера? Что я опять тут забыл? Перед внутренним взором кровит память; свежие отпечатки чужих кулаков на ровной челюсти Хэ Тяня, запёкшиеся красные хлопья в его волосах и взгляд звериный — такой, от которого за рёбрами холодом скручивается страх. Идиоты, напавшие на них, поплатились сполна; одному мажорчик сломал руку, другому, кажется, вывихнул челюсть — Мо, честно говоря, насрать. Он плохо помнит, как они, полуобнявшись, дотащили друг друга до студии, как Хэ Тянь, стягивая на ходу мастёрку, скрылся в ванной, а сам Рыжий мешком упал на диванные подушки, чувствуя, как печёт губы от желания закурить. Боль в спине и голове растекается чистыми спазмами, мутит, тошнота комом стоит в глотке; но на душе отчего-то спокойно и тихо. И от этого паршиво вдвойне. Дверь ванной комнаты открывается бесшумно; шлёпают босые ноги, на идеально чистый паркет капает вода. Рыжий поднимает взгляд. Из одежды на Хэ Тяне лишь наскоро обёрнутое вокруг бёдер полотенце, едва держащееся на округлых тазовых костях; его грудь, шея и плечи окрашены синим и фиолетовым так, словно кто-то пролил на кожу краску — и на какое-то больное мгновение Мо думается, что это почти красиво. Брюнет силится улыбнуться, но блестящая свежая ранка на верхней губе от движения расходится в стороны, обнажая розовую плоть; капля крови скатывается на подбородок, и Хэ Тянь раздражённо вытирает её тыльной стороной ладони, лишь размазывая ещё больше. Рыжий смотрит на это словно со стороны; вот они, снова одни, снова поглощены тенями студии и этой дурной атмосферой какого-то блядского интимного доверия, и от неё уже даже не хочется бежать. Гуань Шаню бы выругаться, обработать Хэ Тяню особо яркие отметины просто потому что так уже привычно, и свалить к чертям, да только что-то внутри доходит до точки. Фатальное выгорание, шах и мат. Туше. Он встаёт с дивана, сохранившего, точно вторая кожа, его силуэт; Хэ Тянь глядит на него своими плывущими глазами с полопанными капиллярами, и в полумраке, с выключенными светом, они кажутся серыми грязными впадинами. Мо делает шаг, другой. Подходит так близко, что кончик носа почти упирается в чужой кадык; чувствуется запах шампуня, чёрные мокрые волосы липнут к крепкой шее, и вода течёт, капает с прядей на острый изгиб ключиц. Они молчат, и Рыжий физически чувствует непонимание, застывший в воздухе вопрос — и повинуется чему-то дикому внутри себя, чему-то уставшему от этих многолетних догонялок. Поддается вперёд и смыкает зубы на чужом плече — кусает глубоко, так, чтобы во всем скоплении синяков этот был особенно ярким, чтобы следы от его зубов впитались, словно пигмент. Хэ Тянь издаёт хриплый звук — что-то среднее между рыком и выдохом — и впивается пальцами в шею Мо, царапает короткими ногтями выступы позвонков. Отрывает от себя одним резким движением и целует влажно и глубоко — и его губы на вкус отдают мылом и кровью. Рыжий не закрывает глаза. Они продолжают смотреть друг на друга даже когда язык Хэ Тяня проскальзывает к нему в рот, и мир, замерев на секунду, делает внеочередной припадочный кульбит. Полотенце сползает на пол, и длинные пальцы ложатся Гуань Шаню на бока, притягивая ближе. Футболка впитывает влагу с чужой лихорадочно горячей кожи. Мо позволяет себе прикрыть веки. И в спасительной темноте единственное, что он ощущает — обнимающие руки Хэ Тяня и его сухие наждачные губы. И почему-то Рыжий знает, что так — правильно.