Losing you.

Любовь… В сущности, что такое любовь? Плеск красной краски на белом, нетронутом листе бумаги. А, в сущности, почему красной? Потому что это цвет крови. А причём здесь кровь? В сущности, причём здесь вообще краска? И почему лист именно белый? Любовь… Это то трепетное чувство, подобное птице, которой развязали давно связанные крылья, чтобы она, наконец, снова поймала упругие струи холодного воздуха под маховые перья, или всего лишь реакция на её бедра, которыми она слишком вульгарно качает из стороны в сторону, когда идёт впереди тебя? В сущности, что такое любовь и почему её так обожествляют? Хотя… Кому какая разница. Просто она есть. И ладно. Должно же в мире быть что-то, кроме серых будней, темно-синих слёз, зелёной тоски и голубой печали. Пускай будет и красная любовь. Только всё же, почему красная? Почему не жёлтая — как яд какой-нибудь змеи со смертельным уксусом — или чёрная — как горечь последней встречи? Любовь подобна маленьким искоркам в её глубоких глазах. Все глаза, по сути глубокие, нужно только понять, в чьи следует посмотреть, чтобы в твоих в ответ могли утонуть. Он знал когда-то одну девушку, в глазах у которой плавали киты, только им там было тесно. Однажды они уплыли. Однажды он просто заглянул в них — в её огромные тёмные глаза — снова и понял, что больше нет китов, что больше нет даже маленькой рыбки, даже водоросли и те пропали. В её глазах было пусто. Жаль, что пусто в них стало после того, как в его паспорте, на одной из страниц «пусто» уже не было. Все глаза, по сути, глубокие, главное почаще смотреть в них, чтобы не вышло так, как вышло с ней. Любовь подобна искоркам, которые похожи на звёзды. На звёзды в бокале розового шампанского, которые тают слишком быстро. Да, слишком быстро, потому что она специально вилкой размешивает их, отчего внутри каждой звезды ломается что-то слишком рано. Ломается, и звёзд больше нет. Нет искорок. Нет китов. Нет любви. Любовь подобна солнечным лучами, что касаются её щёк, оставляя после себя едва-едва видные поцелуи-веснушки. Только какой в этом толк, если она скроет их за маской тонального крема завтра утром, когда будет очень спешить на свою работу, на которую проснётся по будильнику за два часа до электрички, чтобы не поваляться с ним в кровати, чтобы не приготовить утренний кофе, но чтобы скрыть за маской поцелуи-веснушки от лучиков-любви. Любовь подобна поцелуями солнца, только какой в этом смысл, если она снимет их вместе с маской завтра вечером и ляжет в постель, забывая обо всём. Любовь подобна шёлковым простыням кремового оттенка. Они так нежно коснутся её уставших плеч, когда она упадёт лицом в подушку. Да только какой смысл, если на подушке обычная хлопковая наволочка какого-то безобразного цвета слёз. Какой смысл в той любви, которую он видит каждый день, когда целует её мокрые после ванны волосы, больше не прикрывая глаза. Он всегда прикрывал глаза, вдыхал полной грудью, растворялся. А теперь больше не прикрывает глаза. Не глубокие глаза без китов. И даже без мелкой рыбки. Он просто смотрит в стену. Как ежедневный ритуал. А она больше не улыбается. Ей все равно. Потому что её глаза больше не такие тёмные, потому что поцелуи-веснушки остались на внутренней стороне снятой маски, потому что звезды разбились о стенки бокала и потому что она больше не улыбается, когда он целует её волосы. Потому что теперь она просто просит не делать так, ведь голову она помыла только что. Looking back I’ve tried my best To carry on But the feeling we once had Starts to fade beneath the bed, And it’s everything, it’s everything And I’m losing you yeah I’m losing you. Любовь подобна долгой мелодии. Той, что в начале звучит с неким трепетом. В середине — имеет однообразный и скучный припев, который повторяется столько раз, что тебя уже тошнит, а в голове крутится только один вопрос: «Когда это, наконец, кончится». А в конце? А конца она не имеет. Кто-то скажет, что конец обязательно грустный, но, кажется, там тоже что-то вроде трепета. Того, что был в начале. Ах да, просто всё повторяется. А если в конце только тревожные нотки, которые заставят тебя чувствовать, что киты умерли ещё и внутри, где-то там, под сердцем, любовь ли это? Если это действительно так, то почему Кёнсу кажется, что он никогда в жизни не слышал эту мелодию? В последние месяцы в его жизни нет ни китов, ни звёзд, ни веснушек, ни однообразной мелодии. Есть только музыка в наушниках каждое утро, пока он в метро толкается у выхода, потому что следующая станция его. Есть пластиковая карточка-ключ — пропуск к своему рабочему столу, на котором из нужного только ручка, а из ненужного — кипа бумаг, ноутбук, дурацкая фотография в рамке со дня их свадьбы и вялый кактус. В жизни из ненужного, в принципе, тоже вялый кактус, фотография, кипа бумаг, ноутбук и, пожалуй, ручка. Да. Ручка. А из нужного… А из нужного тонкие стены новой многоэтажки на окраине города, соседняя квартира, душевая кабинка, что плотно к стене, и шум воды каждый день в одиннадцатом часу ночи. Ах да, и песни дуэтом, потому что его соседка поёт чудесно. Его соседка должно быть сама чудесна. Кёнсу точно знает это, потому что, когда он в первый раз услышал в одиннадцатом часу ночи, как она поёт у себя в квартире в своей душевой кабинке какую-то свою песню своим высоким голосом, даже, наверное, не подозревая, что её кто-то слышит, он сразу подумал о том, что мог бы любить её только за то, что в этой песне, нет, в этом голосе он слышит то, что не слышал никогда. Он сразу подумал о том, что весна — прекрасна. Особенно, если она поёт песню о любви. Особенно, если они поют эту песню вместе. Его жена уже давно не открывала дверь в ванную, когда она была занята. Более того, между ними уже давно был замок, который сам Кёнсу и защёлкивал каждый раз, когда этот маленький ритуал в одиннадцатом часу ночи затягивался на пару актов с весной. Защёлкивала его и она. Между ними была дверь. А между Кёнсу и весной была всего лишь стена и пара любимых песен. Её высоким голосом. И он каждый раз думал, что, наверное, раньше, ещё в детстве, ещё до ненужных цифр на работе, они вместе пели в каком-нибудь кружке в школе. Она брала высокие ноты не сразу. А он подпевал ей своим, чуть севшим мальчишечьим голосом. Только Кёнсу никогда не пел в школьном кружке. И никогда не пел в кружках вообще. Но почему-то он верил в свою маленькую легенду. Ведь любовь подобна истории. Ведь она преследует тебя. Ведь лучше всего, когда она начинается в детском кружке по вокалу, чем в душевой кабинке в одиннадцатом часу ночи в четверг после сдачи годового отчёта.

***

Любовь подобна бабочкам, которые почему-то залетели в его лёгкие, когда он написал первое сообщение на сайте знакомств. Бабочкам, хрупким и заполняющим собой сердце, желудок и лёгкие. Да. Лёгкие. Иначе нельзя объяснить, почему вдруг становится так тяжело вздохнуть, когда ещё утром, встав с постели в груди было пусто. Пусто, как и в сердце. Она подобна хрипу, потому что дышать нечем. Потому что он всё ещё спрашивает тебя о чем-то, а у тебя неконтролируемый приступ астмы, от которой ты бежишь в его объятия. Ищешь воздух. И находишь. Потому что вы дышите с ним чем-то единым. Не просто кислородом, а углекислым газом, в котором растворена любовь. Потому что, что если, когда человек выдыхает, вместе с ним его тело покидает какая-то его частичка. Как пазл. Тогда совершенно понятной становится фраза: «Скажи мне, с кем ты общаешься, и я скажу тебе, кто ты». Получается, любовь — это дышать углекислым газом с оборманными крыльями бабочек из его лёгких. Любовь подобна шелесту листьев. Нет, не настоящих листьев, что на деревьях за окном спальни пятого этажа. Самых обычных, виртуальных. Которые с характерным, особенным звуком «перелистываются» в его стареньком телефоне, когда он уже без того особенного интереса листает вниз переписку, которая раньше будила внутри что-то особенное. Звук можно и выключить. Так было бы даже лучше, ведь любовь для него — это тот самый звук. Но почему-то сделать это все никаких не выходит. Но нажать несколько раз на «выйти» получается. Только с пятого раза, но получается. Потому что и из сетей любви не выйти с первого раза. А отличие от виртуального мира электронных сетей. Потому что листать их историю вниз можно без звука, потому что бабочки все ещё заполняют лёгкие, потому что остаётся что-то лишнее внутри. Любовь подобна тихому шёпоту лунной дорожке, что остаётся на полу после заката, когда бесконечно влюблённое Солнце умирается, чтобы Луна шептала всю ночь. Любовь подобна шёпоту. Сначала тихому, но потом более смелому. И снова тихому в ответ. Потому что шёпотом всегда произносят клятвы. Потому что шёпотом обещают. Потому что он намного громче самого громкого крика, потому что шёпоту Бэкхён верит куда больше. Потому что его «друг», с которым он познакомился на сайте для тех, кто ищет любовь, столько раз кричал ему в трубку своим низким басом, что обязательно скоро приедет. И никогда не говорил этого шёпотом. А ему так хотелось, чтобы он сказал это шёпотом. Потому что обещают всегда шёпотом. Потому что сама любовь — это шёпот. Любовь подобна горячему кофе с особенными узорами на высокой пенке. Пускай не всегда парными. Любовь подобна горячему, страстному, нежному, сладкому, горькому, бодрящему и успокаивающему кофе. И все это одновременно. Потому что он знает. Он знает, что именно такой всегда заказывают счастливые парочки в кафе, где он работает официантом. Они всегда заказывают кофе. С особенными рисунками на высокой пенке. А потом оставляют особенные рисунки своих губ на руках, плечах, щеках друг друга. Бэкхён точно знает, что любовь подобна кофе, шёпоту, шелесту листьев. А ещё она похожа на тишину. И на одиночество. Потому что бас в трубке больше его не беспокоит. Он так и не приехал, потому что: «Прости, работа», «Прости, забыл», «Прости, так вышло», «прости, я нашёл того, с кем чувствую себя лучше». Но Бэкхёну уже все равно. Looking back I’ve tried my best To carry on But the feeling we once had Starts to fade beneath the bed, And it’s everything, it’s everything And I’m losing you yeah I’m losing you. Потому что любить можно бесконечно сильно, как Солнце Луну, чтобы каждый день умирать, но какой в этом толк, если вас разделяет стена. Всего одна стена. Кусок бетона. Шум воды. И пара строк, которые его сосед всегда вытягивает лучше, чем он. Можно любить бесконечно сильно. Настолько, что каждая клеточку твоёго тела будет бесконечно желать его чуть низковатый, бархатный оранжевый голос. Потому что он у него действительно оранжевый. И любовь у Бэкхёна оранжевая. Ни красная, ни жёлтая, ни чёрная — оранжевая. Хотя он и не видел её никогда. Эту любовь. Потому что ему достаточно голоса за стенкой, когда он после смены в одиннадцатом часу ночи слышит, как оттуда ему тихо подпевают. Потому что стены тонкие. Потому что любовь похожа на шёпот. Потому что оранжевый. Потому что Бэкхёну теперь все равно на бас в трубке. И даже если Солнце умирает, он оживает каждый раз с его закатом. Ему уже давно все равно: пусть за стенкой хоть сорокалетний мужчина с тремя детьми и великим жизненным опытом за плечами, хоть мальчишка лет шестнадцати. Бэкхёну все равно. Даже если бы там была девушка. Он бы поменял свои взгляды на жизнь. Потому что любовь — это не бабочки, ни хрип, не шелест и не шёпот. Это даже не кофе от лучшего бариста, не искорки, не киты, не горячие прикосновения воды. Любовь — это петь в одиннадцатом часу ночи. Дуэтом. В душевой кабинке. Когда-нибудь в одной, а пока на огромном расстоянии — ведь между ними стена. Огромная стена. И, может быть, когда-нибудь она сломается. Когда-нибудь у «девушки» по ту сторону сядет голос, и она перестанет петь. Когда-нибудь Кёнсу, не выдержав, найдёт «её» квартиру, чтобы узнать, всё ли в порядке. Когда-нибудь Бэкхён, обмотанный шарфом, с интересом посмотрит на него и снова почувствует мурашки вдоль позвоночника, потому что… Оранжевый. Когда-нибудь Кёнсу увидит новых китов в болезненных глазах напротив. Когда-нибудь Бэкхён поймёт, что задыхаться — это нормально. Когда-нибудь… А пока любовь — это петь в душе. Дуэтом. В одиннадцать часов. Последнюю песню, чтобы вновь увидеться завтра. Пока они теряют друг друга. Потому что Кёнсу тонет в её высоком голосе. Потому что Бэкхён думает, что оранжевый — его любимый цвет. Here we are, I’m painting pictures on a wall Maybe I don’t get it all But it’s everything, it’s everything And I’m losing you yeah I’m losing you.