Hostage

Я слышал колокола. В тот день они звонили громче, чем обычно. Пятое ноября. Конец промозглой и сырой осени, которую я, кажется, провел бесполезно. В такие моменты на ум всегда приходит Мацуда, желающий хоть чем-нибудь помочь расследованию, но так настойчиво мной отвергаемый. Наверное, я был слишком жесток к нему. Не понимал его. Теперь понимаю. Думаю, теперь я чувствую себя так же беспомощно, как Тота чувствует себя каждый день. Мне хочется избавить этот мир от Киры, спасти множество жизней, которые он собирается отнять. Но я бессилен. Это было моим величайшим долгом. Перед собой, перед Ватари, перед детективами, работающими над делом вместе со мной, перед всем человечеством. Более того, это было выполнимо, это выполнимо до сих пор… Я поднялся на крышу. Вышел. Холодный ветер моментально окутал меня, забираясь под одежду и пытаясь спугнуть. Я почувствовал, как по телу пробежали мурашки, но это не волновало. Многое во мне изменилось с тех пор, как в моей жизни появился Кира, но температура воздуха все еще не оказывает на меня никакого влияния. Как, в принципе, и практически все остальное. Я быстро пересек крышу и оказался почти что на самом краю. Отсюда открывался невероятный вид на город, окутанный темными тучами. Наверняка это многих угнетало. Такая погода часто угнетает людей, насколько мне известно. Все вокруг было настроено загнать меня обратно в здание, но разве я должен бояться дождя или урагана, если я и так ежедневно подвергаю себя опасности? Если я и так знаю, что сегодня умру? Странно. От этой мысли мурашек появилось гораздо больше, чем от ветра. Наверное, мне до сих пор тяжело это признать, что вполне логично. Нормальным людям присуще бояться собственной смерти и, хоть я никогда и не чувствовал себя нормальным, можно предположить, что некоторые естественные страхи распространяются и на меня. В любом случае, сегодня мой колокол должен отзвенеть свое и замолчать. Сегодня я умру. Вероятность этого составляет девяносто девять целых и девять десятых процента. Ну вот, уже и мурашек нет. Наверное, я все-таки ненормальный. Самым странным во всей этой ситуации было то, что я вполне мог предотвратить свою смерть, и на секунду я даже готов был отречься от своих принципов и желаний и сделать это, но лишь из-за того, что не хочу умирать. Но я же не трус. Нет, я так не поступлю. Я уступлю Кире и позволю ему выиграть эту игру. Вероятность того, что Лайт Ягами является Кирой, составляет сто процентов. Это доказано уже множество раз. Плюс, он младше меня. Я был в его возрасте очень на него похож, а значит, мне гораздо проще залезть в его голову и прочитать его мысли. Я знаю, что он все продумал, и пока не знаю, как, но сегодня он убьет меня. Вариантов, как сделать это, у него масса. Конечно, я мог бы подстроить какую-то ситуацию, чтобы доказать, что он и есть Кира, мог бы привлечь Амане, которая, скорее всего, второй Кира… Но я не стану. Прямо перед моими ногами ударилась об асфальт первая капля дождя. Я поднял голову и посмотрел на небо — тучи сгущались, ливень обещал быть сильным. У меня с Лайтом… Какие-то совершенно особые отношения. Странно. Кажется, я впервые в жизни улыбнулся какой-то мысли в своей голове. Да, скорее всего эти отношения являются особыми только для меня. Ясное дело, что если Лайт — Кира, а он Кира, то ему совершенно плевать на мои чувства и на меня вообще. Я для него лишь соперник, которого нужно поскорее устранить. Наверное… Мне не хотелось верить в это. А кому бы захотелось? Полил дождь. С тех пор, как я заподозрил Ягами, прошло уже довольно много времени. Не могу сказать, что меня в нем зацепило — сначала это был просто азарт, который во мне пробудило желание раскрыть это дело. Но даже когда улик было достаточно, где-то глубоко внутри себя, понятия не имею, почему, я все еще оправдывал его. Да и сейчас оправдываю. Теннис, чай, логические задачи, каждое слово, каждый взгляд, — я чувствовал, что между нами постоянно ведется напряженная игра, будто в миллиметровку. Лайт вел себя именно так, как вел бы себя я на месте Киры. Он стал первым в моей жизни другом. Даже, наверное, больше, чем другом. Я даже не понимаю уже, о чем жалею. О том, что он оказался Кирой? О том, что я догадался об этом? О том, что… Полюбил его? Очередная волна мурашек. Неужели я действительно произнес именно это слово у себя в голове? Если так, значит, это правда. Значит, я и вправду полюбил того, кого должен был отправить на эшафот любой ценой. Меня не так пугало то, что я чувствовал или что я знал, меня пугало скорее то, что я понимал и насколько недалеким было мое понимание. Я знал, кем является Ягами и знал, что он чувствует, делает и собирается делать, как Кира. Но что при этом чувствует, делает и собирается делать сам Лайт? Кто я для него? Все мои эксперименты, цепи, заключения - все это было для того, чтобы понять это. Мне хотелось узнать Лайта, а я знал только Киру. Мне было страшно отпустить его не потому, что он опасный преступник, а потому, что я привязался к нему. Я не смог пробраться в его душу, а мне хотелось этого больше всего. Мне хотелось поселиться там, занять самое важное место в его сердце и в его разуме. Раньше я утешал себя тем, что так я занял бы место навязчивой идеи об убийствах и обезвредил бы его, но это было так глупо, что даже смешно. Мне хотелось украсть его душу и спрятать ее в сундук с сокровищами, как самое дорогое, самое великое, что у меня есть. Мне хотелось приковать его к себе и никогда не выпускать из поля своего зрения. Мне хотелось. Хотелось. Хотелось. Но я так и не смог его понять. Так и не смог разобраться. Так и не смог ничего сделать. Подумать только! Мне двадцать пять лет, а занимаюсь такой ерундой. Но что же поделать, если эта ерунда стала самым важным, что со мной происходило? Мне все было известно о Кире, но ровным счетом ничего о Лайте. О чем он думал, помимо своего гениального плана? Что он чувствовал? Я не знаю. Вот и величайший детектив современности. Не понимаю таких простых вещей. Мысли всех участвующих в деле детективов были заняты Кирой и поимкой Киры, а мои — Лайтом. Лайтом и его счастьем. Мне не хотелось раскрывать его. Впервые я чувствовал себя настолько потерявшимся в себе. Мне не хотелось, чтобы его отправили на эшафот, мне хотелось, чтобы он был счастлив. Но чтобы сделать его счастливым, мне придется умереть и позволить ему растерзать этот мир окончательно. Неблагородно с моей стороны. И вот я ничего не делал. Стоял под проливным дождем и слушал звон колоколов. Был самым глупым и беспомощным, дурацким и бесполезным человеком в этой Вселенной. На крышу вышел Ягами. Не желая выходить из-под навеса, он крикнул мне что-то, но я не расслышал, и ему пришлось подойти. — Что ты здесь делаешь, Риюзаки? — спросил он, подойдя ближе и прикрываясь рукой от дождя. Я? Думаю о тебе, конечно. Я ничем другим в последнее время не занят. — Так, просто стою и слушаю звон колокола, — ответил я, избегая взгляда Лайта. — Слышишь его? — Звон? — переспросил он, с непониманием смотря на меня. — Да. Он сегодня звонит громче, чем обычно. По телу резко опять пробежали мурашки, и на этот раз я не знал, из-за чего. Неужели это была запоздалая реакция на ледяные капли дождя? Или это от взгляда Лайта, такого настойчивого и такого непонятливого? Откуда это ощущение того, что я что-то должен ему? — Я не слышу его, — тихо сказал Лайт. — Неужели? Он сегодня звонит, не переставая. Мне стало так интересно, это… Из храма? Там свадьба? Или же… Похороны? — Что ты несешь, Риюзаки? Хватит болтать глупости, идем вниз! Я коротко посмотрел на него и опустил голову. Стало больно и обидно, причем не от его слов, а просто от самого себя. — Прости, — виновато сказал я и совсем от него отвернулся. Страшно сейчас было посмотреть в глаза Ягами — я боялся увидеть в них Киру. — Я часто несу какую-то чушь. Ты бы поменьше слушал меня. Еще какое-то время Лайт молчал, будто что-то обдумывая. Думаешь о том, как бы поскорее меня убить, да, Ягами? — Хорошо, Риюзаки, — будто делая мне одолжение, произнес он. — Ты и впрямь по большей части несешь чушь. Если тебя каждый раз принимать всерьез, то с ума сойдешь. Интересно, как я сам от себя еще не сошел с ума. — Мне это известно лучше, чем кому-либо, — добавил Лайт, и пронзил меня этими словами гораздо сильнее, чем мог это сделать холодный ветер или сильный дождь. Ему действительно было это известно лучше, чем кому-либо. Он понял меня, разгадал, узнал. Он был в моем заключении и под моим присмотром, а в итоге это сыграло ему на руку гораздо больше, чем мне. — Да, это именно так, Лайт. — Я покорно согласился. — Но ведь… То же самое можно сказать и о тебе. На самом деле, я просто почувствовал себя обездоленным. Глупо. Хотелось перевести стрелки на него и заодно задать наконец вопрос, который так долго меня мучил. — О чем ты? — В голосе Лайта было неподдельное удивление. — За все время нашего знакомства ты был хоть раз абсолютно честен со мной? Я знал, что он ответит, знал каждую его интонацию, каждую нотку в его голосе. Я знал, что даже отвечая на этот вопрос и оправдываясь, он лгал. Я знал, что он всегда лгал мне. И я посмотрел прямо в его карие глаза, чтобы самостоятельно рассмотреть в них ложь. — Зачем так говорить, Риюзаки? Конечно, я не всегда бываю правдив, но, знаешь, нет ни одного человека, который хотя бы раз в жизни не солгал. Мы не ангелы. Идеальных людей на свете не существует. Всем приходится лгать. Но я знаю одно: я никогда не стану лгать, чтобы намеренно навредить человеку. Вот мой ответ. Это было так банально и неинтересно, что я даже немного разочаровался. Да, я угадал каждое его слово. Не думаю, что я блестящий детектив. Я просто блестящий знаток Киры, поэтому вести с ним диалог было очень просто. Лайт бы ответил иначе. Лайт бы до хрипоты спорил со мной, доказывал бы, что никогда не лгал мне и не собирался. Наверное. Но после того как Лайт вновь прикоснулся к тетради смерти, он стал Кирой. Уже окончательно и бесповоротно, навсегда. — Я знал, что ты так скажешь, — пробормотал я. Он тоже знал, что я это скажу — это было понятно. Хоть бы раз, ну хоть бы раз он побыл человеком! — Идем отсюда, ты промок, — почти сразу добавил я. И мы ушли. Ушли на лестницу, в теплое здание, где велось расследование. Ушли вместе, наедине друг с другом и каждый наедине с собой, наедине со своей игрой и со своим внутренним конфликтом. — Нас хоть выжимай, — сказал я, направляясь к сидящему на ступеньках Ягами. Дождевая вода неприятно хлюпала в кроссовках, с волос стекали капли. — Это ты виноват, — с какой-то удивительно дружеской, вовсе не обвиняющей интонацией произнес Лайт. — Вытащил меня в дождь. Я действительно был виноват перед ним. Из-за того, что считал его Кирой, приковывал к себе, подыгрывал ему и обыгрывал его. Хотелось сделать хоть что-то, чтобы искупить свою вину. — Извини. Я сожалею. Он был так красив, сидящий на верхней ступени и вытирающий волосы почти уже сырым полотенцем. В голосе слышалась усталость. Мне действительно было жаль. А еще мне казалось, что сейчас я говорю наконец с Лайтом, а не с Кирой. Да, это был простой парень, к которому у меня было очень непростое отношение. Но он не был убийцей. Первая пришедшая в голову мысль была дурацкой, но другой не было. Опустившись перед ним на колени, я взял в руки его ступню, и осторожно начал вытирать его ноги. Разумеется, Лайт был в шоке. Этого я и ожидал. А чего я еще должен был ожидать от него? — Что ты делаешь, Риюзаки?! — Помогаю тебе. — Я виновато посмотрел на друга. — Ты так тщательно вытираешься. — Не надо, я и сам в состоянии! — Давай массаж ног сделаю? — осторожно предложил я. Мне хотелось сделать хоть что-нибудь хорошее для него. Сейчас я уже почти решился: все же я должен был его сдать. Если я умру, он уничтожит этот мир… — Хотя бы часть своей вины искуплю. У меня хорошо получается. — Как хочешь, — из уст Лайта это прозвучало немного нервно. — Ладно. Его болевую точку я нащупал довольно быстро. Хотелось избежать ее, но я, как назло, будто специально на нее надавил. Что же я творил? Лайт вдрогнул. — Прости. Я нечаянно. Я уже сбился со счета и не знал, в который раз за сегодня перед ним извиняюсь. Но мне хотелось извиняться за все. С моих все еще мокрых волос стекала вода. Одна капля попала на ступню Лайта. — Я тебе вытру волосы, — тихо сказал он, проводя мягким полотенцем по моим спутанным прядям. Дыхание перехватило. Что-то непонятное, неизвестное появилось вдруг внутри. Нет, только не сейчас! Невероятная нежность заполнила сначала легкие, затем сердце, затем все мое тело и, самое главное, разум. Мысль о том, что этот человек — Кира, казалась сейчас недопустимой, глупой, безрассудной. — Прости, — в очередной раз сказал я, на этот раз почти шепотом. Еще какое-то время было страшно поднять голову и посмотреть ему в глаза, но наконец я решился на это. И увидел в его взгляде ту же нежность, будто отражение своей. — Риюзаки… — тихо сказал он. Моя рука довольно быстро нашла его руку, пальцы переплелись. Мы продолжали смотреть друг другу в глаза, будто взгляд был нашей новой цепью, которую мы не могли разорвать, которая всегда теперь должна была нас связывать. Я не хотел, чтобы он говорил что-то еще. Я не знал, что он скажет. Сейчас это абсолютно точно был Лайт Ягами. Я приблизился к нему. Нас разделяла всего пара сантиметров, и мы продолжали смотреть друг другу в глаза. Я поцеловал его. Робко. Осторожно. Будто… В целях эксперимента. Чтобы деть куда-то это невозможную, опьяняющую и затуманивающую сознание нежность. Он ответил на поцелуй и быстро подался вперед, проникая еще глубже. Он был страстным, сильным, красивым, решительным, но он не был убийцей. Мой Лайт Ягами. — Грустно, — пробормотал я, отстраняясь от него. — Мы скоро расстанемся. Но Лайт будто не хотел слушать, будто отмахнулся от этого, и вновь приблизился ко мне для поцелуя. Внезапно зазвонил телефон. Я моментально ответил на звонок. Звонили из штаб-квартиры, с новостями по делу Киры. Говоря по телефону, я стоял спиной к Лайту. Было больно, горько и досадно — вот такое послевкусие от первого и, я знал, последнего поцелуя с человеком, которого я любил. Надо было отправляться к остальным участникам расследования. Ждать своего конца. Было тяжело сдержать слезы. Я так и не узнал, что он чувствовал ко мне. Наверное, этот поцелуй Кира использовал в своих целях, чтобы обезвредить меня, чтобы я не раскрыл секрета этого парня. И мне так хотелось раскрыть его, хотелось противиться этому отвратительному и аморальному серийному убийце, но я не мог. И от этого на душе было сыро и холодно, прямо как на крыше, под дождем, под звон колоколов. Я был заложником. Его и своим собственным. А от слабости я пытался приковать его к себе. Я совсем ничего не понимал. Но, наверное, так и должно было быть. Наверное, так было правильно.