Неразличимое

Саске проснулся привычно рано. Где-то за лавандовыми ситцевыми шторами дребезжит рассвет, утреннюю тишину разрезает гудок первого поезда, предплечье опаляет чужое горячее дыхание. Сакура безбожно перетягивает на себя все одеяло во сне, согревая супруга только собственным сопением: она упирается лбом в его плечо и неосознанно скребет отросшими ногтями по сгибу локтя. Учиха не сдерживает поверхностной ухмылки, наблюдая за ее серьезным и сосредоточенным выражением лица: сейчас она напряженная во сне, но смутится, как маленькая девочка, если проснется и обнаружит себя под этим изучающим взглядом супруга. Саске не хочется вставать с постели. Но приходится. Он бы ушел из дома и так: оделся, обулся, перекусил остатками ужина и направился в сторону резиденции, где его ждет заспанный Наруто. Только вот Учиха знает одно: Сакура расстроится, если он не выполнит ее просьбу. Именно поэтому он шумно вздыхает и садится обратно на постель, позволяя матрасу звучно скрипнуть под его тяжестью.  — Сакура. Светлые ресницы пару раз хаотично дергаются, а потом Саске натыкается на невидящий, сонный взгляд жены.  — Доброе утро, дорогой. — Сакура? Саске окрикнул ее негромко, но знал, что та должна была заслышать. Тем не менее, она сидела, не оборачиваясь, утопив коленки в мягком футоне. Учиха очерчивает взглядом изгибы ее плеч, спускается ниже на выступающие лопатки и останавливает глаза на гербе своего клана. Его губы несмело тянет полуулыбка, и он отворачивается в немом смущении от собственных волнений. С приобретением его фамилии она фатально изменилась в его глазах. Нет, конечно, годы путешествий сильно сплотили как их самих, так и их взаимные чувства, но… Замужество — это совсем другое. И дело не в фамилии: Саске, наученный горьким опытом, и сам прекрасно осознает, что личность человека не определяется принадлежностью к тому или иному роду. Но… Сакура — его жена. Уже месяц как. И все эти четыре недели Саске просыпается и вспоминает об этом с первой мыслью. Ему очень нравится думать, что у него есть семья. Опять. И жена, стоит добавить, из нее — потрясающая. Саске давно поймал себя на неприятной, но назойливой мысли: да, в его планы входило возрождение клана, но не таким образом. Еще тогда, когда ненависть ослабила свою хватку на его юношеском сердце, он стал твердо уверен, что все его действия должны свершаться во благо близким. Только вот вернувшаяся совесть решила, что не каждый его грех могла простить. И Саске смирился. Лет до пятидесяти он абсолютно точно сможет твердо стоять на ногах и крепко держать в руке кусанаги, а потом, когда и Наруто сменит на его посту достойный наследник, он вернется в Коноху. Жениться ему, конечно, не обязательно, главное — найти избранницу с хорошими генами, а дальше — дело за искусственным оплодотворением. Ни жена, ни семейная морока — ему того не надо. Не надо было. Он ни разу в жизни не мог представить на месте своей жены Сакуру, но и кого-то другого своей супругой никогда не видел. Саске не планировал, что женится в двадцать два года — это слишком, слишком рано. Но он женился. Еще и сам же сделал предложение! Что вообще творит с ним эта девушка?.. Но — опять же — жена из нее — потрясающая. Во-первых, она относится к нему с нескрываемым уважением. Да, так было с настолько давних времен, что Учиха привык к этому и считал данностью. Но мир устроен так, что ни один человек не будет уважать мужчину, если того не чтит его собственная жена. А люди во время их странствия встречались всякие: и различные в своей специфичности знакомые Орочимару, и недоверчивые связные, и воевавшие шиноби всего Альянса. Вокруг их пары слухов роилось множество; Саске это все, конечно, не беспокоило, но Сакура своим долгом считала делиться с ним всем, что ей довелось услышать. А говорили разное. И то, что набор генов Харуно не идеален для продолжения их рода — это, конечно, думали бывшие коллеги Змеиного Саннина; те, кто не хотел забывать о прошлом Саске, как преступника, были уверены, что Учиха втихую избивает собственную девушку; самые агрессивные в своем недоброжелательстве строили планы, что чета Учиха вот-вот да и подастся в отступники. Саске слушал это с омерзением и с застывшим на губах рыком негодования. А она не слушала, а лишь старательно пропускала мимо ушей. В гостях всегда сначала разувала его, а потом уж принималась и за собственную обувь — почти не заметный, но знак преданного уважения к своему мужчине. Он гордился собой. За то, что имеет право держать ее за руку, называть своей женщиной и делить с ней постель. Зато он, Саске Учиха, сам бесстыдно признавал себя самым дерьмовым мужем на свете. Никто ведь не скажет, что ей повезло с ним. Каким бы привлекательным ни считали его лицо и тело, какую бы загадочность ни придавали его личности, сколько бы ни было поклонниц и желающих помочь ему с продолжением рода, все равно — все решат, что именно ему с Сакурой повезло. К чему споры и пререкания — так ведь и есть. Он даже не смог себе позволить достойную свадебную церемонию, хотя дело было не столько в деньгах, столько… Черт, он даже свадьбу посчитал излишне сокровенным, чтобы делить ее с кем-то кроме Сакуры. Не хотелось пересчитывать подарки, выслушивать напутствия старых друзей, соблюдать пресловутые обычаи… Хватило терпения на достойные наряды и церемонию в одной из церквушек, что встретили на пути. И, к счастью, на достойную брачную ночь. Кстати, о сексе. Он был дерьмовым мужем и тогда, когда дело доходило до постели. Нет, он не был так плох в этом деле, и Сакура зачастую признавала его очень и очень хорошим любовником. По одной единственной причине — у него редко выходило сдерживать страсть под напором. Сущая глупость! Любая эмоция может спрятаться за маской, а страсть — нет. Она самозабвенная, сладостная и всепоглощающая. Но… не всегда. Только вот Сакура ничего не говорила, когда он не отвечал на ее ласки и стремился лишь откинуть голову на походные подушки и кануть в столь заманчивые и притягательные объятия Морфея. Эта идеальная жена всегда брала все в свои руки, не заботясь о том, чтобы самой получить удовольствие: ублажала оральными ласками, выбирала наименее энергозатратную для него позу и таки доводила до пика. А он моментами ненавидел себя. Считал ли он себя виноватым? За то, что, черт подери, иногда кончал, как мальчишка, через пять минут после того, как войдет в нее? За то, что заводил его до предела ее первый гортанный стон и глубокий поцелуй? Он виноват в том, что иногда его мышцы и кости — утомленные долгой дорогой, тяжелыми сумками, прозябшие насквозь за бесчисленные промозглые ночи — ныли настолько, что сил хватало только на то, чтобы извиняясь чмокнуть в лоб и уснуть? Он виноват в том, что обрубок руки порой так саднил, что не спасали никакие травы или техники. Хотя, возможно, и спасли бы, если бы он обсуждал эту проблему с квалифицированным медиком в лице собственной жены, а не таил эту боль в себе. Зачем ему делить ее с Сакурой? Считал ли он себя виноватым? Нет. Поначалу — нет. Но потом случилось непоправимое и настолько сакральное в своей важности, что былого стало не воротить. Именно тогда он и задумался впервые о том, где граница их общего: где заканчивается его и начинается ее. В тот день, когда он признался в своем недуге, а Сакура, зайдясь ворчанием и разочарованными вздохами, обматывала обрубок примочками и освещала лиловую кожу зеленым свечением медицинской техники, Саске и осознал эту губительную в своей притягательности мысль — он хотел, чтобы все было их общее и ничье больше. И тогда улыбнулся — впервые за долгое время — широко, зубами, искренне, когда она приняла его предложение выйти замуж. Сакура Учиха. Ей шло. А ему быть ее мужем — ни капли. Потому что где-то на задворках подсознательного змеей грелась мысль, что она достойна большего. Например, мужа, который хоть иногда улыбается — да, он старался, но выходило крайне натянуто и скорее перерастало в ухмылку одним уголком губ. Или же мужа, который заботится о жене больше, чем жена о муже. Или наконец мужа, который может должным образом ее удовлетворить. Мужа, уважение к которому не надо доказывать. Оно и без того должно быть видно.  — Пора идти, — напоминает Саске. Жилистая рука напрягается, стоит Учихе дернуть одну из створок сёдзи, и в помещение врывается холодный, колючий воздух. Они уже совсем близко к границе с северными странами, отчего приходится менять и образ жизни, и гардероб. А путь впереди — неблизкий. Саске решил, что выйдет наружу в ту секунду, когда Сакура поднимется на ноги, но она не торопилась. Он тяжело выдохнул, осознавая неприятную в своей узнаваемости истину: значит, что-то случилось. Он терпеть ненавидел такие ситуации просто потому, что не умел разбираться с ними должным образом. Нет, он, конечно, моментами пытался поддерживать Сакуру и говорить ей что-то ободряющее, но выходило чертовски плохо. Да настолько, что она от его «утешительных» слов однажды даже расплакалась.  — Рассказывай. Его тон звучит приказом, и Саске спиной чует, как напряженно вздрогнули плечи Сакуры. Учиха не оборачивается, а лишь глядит впереди себя. Пейзажи здесь, действительно, красивые. Прямо как она вчера и сказала. Мелкий снег искрится перед глазами и оседает на темные волосы.  — Ты не хочешь вернуться в Коноху? Давно уже Сакура не спрашивала подобного. Да, первые два года путешествия он слышал эти слова ежедневно — Харуно до последнего не могла осознать, что миссия настолько долгосрочная. Однажды он даже чуть не сдался, придумывая в голове, при каких условиях выгоднее будет согласиться, но Сакура в тот раз сама отпустила эту идею.  — Хочешь похвастаться? Ветер щипает лицо, и даже волосы сохнут и холодеют под его порывами.  — Похвастаться? — переспрашивает Сакура недоуменно; ее голос шелестит так же неслышно, как и футон под ее коленями.  — Нашей свадьбой, — поясняет он.  — Ах, это… — до Саске долетают неискренние смешки, а следом — еще более нелепая и бесполезная шелуха вместо слов. — Да, все те девчонки, что бегали за тобой в академии, точно обзавидовались бы. И Ино! Посмотрела бы я на ее лицо… Да… Когда он оборачивается, Сакура уже натягивает на дрожащие плечи утепленную куртку пепельно-серого цвета. Отчего-то она ведет себя очень… подозрительно. Учиха смеряет ее пристальным взглядом, задержав его сначала на дергающейся нижней губе, а потом и на отчаянно пустых глазах. Он опускает ресницы, слепляя тяжелые веки, и жестом показывает ей подойти ближе. Сакура семенит с читаемым напряжением в каждом шаге, но после жмется к его груди так трепетно, что оба могут наконец выдохнуть спокойно. Только вот он не знает, что Сакура чувствует каждый его жест: как играют желваки под скулами, как скрипят зубы, как сипло дышит нос. Он думает, что ей невдомек до того, как он напряжен этой недосказанностью. Именно поэтому Саске уверенно решает, что объятия затянулись, и опускает невесомый поцелуй на ее холодный лоб. Едва вот она с места не движется и лишь льнет сильнее, огибая его торс руками и пряча их под его теплым плащом. Им бы пора было выдвигаться в путь, но Сакура не торопится. А он все еще хочет разобраться во всем, пока не поздно. Нетерпение сменяет нежеланная злость, и Саске остается лишь сверлить ее затылок взглядом.  — Я просто подумала, почему бы нам не заглянуть домой и… — вновь крутит шарманку Сакура, но он резко перебивает:  — Сейчас не время. У Какаши только вышло раздобыть нам пропуск на территорию северных стран. Второго раза не будет.  — А там…  — Одно из убежищ Орочимару. Я должен добраться туда. Саске хочется сказать «мы», но он и не знает, чего ему ждать от жены. Возможно, он принял бы даже ее злость: он же почти до края разъяренный этими недосказанностями. Но она лишь грустно выдыхает ему в шею, а потом, как ни в чем не бывало, невесомо целует в щеку.  — Вот так… Ну хорошо. Саске вмиг ослабляет хватку от изумления и продолжает гнуть свою линию в пример Сакуре:  — С учетом всех формальностей, мы не сможем покинуть территорию еще как минимум полгода.  — Да, ты говорил.  — А что-то изменилось с тех пор, как ты согласилась?  — Нет. На душе ощутимо теплеет. Сакура аккуратно натягивает на руки теплые перчатки, а потом тянется и к его ладони. Конечно, он не сменил беспалую перчатку шерстяной, которую она позавчера купила на одном из местных рынков. Более того, та нашивка с изображением рубинного веера, которой она так усердно занималась прошлой ночью, пока он, обессиленный тренировкой и долгим путем, спал — смешная и детская. Сакура шумно вздохнула, но без доли разочарования, а потом стянула с себя собственную розовую перчатку и нацепила — правда, он очень сопротивлялся — на его широкую ладонь. Выглядело нелепо. До одури нелепо. Но он не мог не отблагодарить за заботу под настырным взглядом встревоженных изумрудных глаз.  — Хотя вообще-то изменилось. Я же теперь Учиха. Сакура выходит на улицу первой. Саске улыбается, шагая следом, но тут же замирает, стоит ей заговорить опять.  — И я… Я беременна, Саске-кун. Воспоминания о прошлом режут глаза пестротой картинок, но Саске не может отказаться от удовольствия вновь созерцать их. Осознанные и уловимые воспоминания — таких в набитой мудростью и опытом взрослого, тридцатипятилетнего мужчины голове поразительно мало. Но ему — достаточно, потому что и они греют душу. Именно память о начале супружеской жизни волнуют его в этот день. Он недоумевает: первые месяцы после их свадьбы в своей схожести даже не граничат с настоящим — воспоминания такие далекие, что будто и не о них вовсе. Будто это другие Саске и Сакура — не те, что сейчас. Там не та девушка, которая с усердием и с внутренней борьбой с сильным желанием уснуть опять застегивает пуговицы на рубашке мужа. Там не тот мужчина, который изучает ее бледное, чуть отекшее за ночь лицо с умильным любованием. Тогда они были молодыми: Саске ворочался от ее помощи при любой возможности, считая ее пренебрежением собственной самостоятельностью, а Сакура от смущения не в силах была принять ни один его взгляд и пряталась за упавшими на лицо волосами и накатившим румянцем. Когда же они успели так поменяться? Былое поведение кажется дуростью, но именно в нем сосредоточен тот самый опыт, что позволяет им ныне быть самим собой. Саске Учиха теперь взрослый, умный и разобравшийся в себе окончательно мужчина.  — Ты полный придурок, Саске. Ты полный придурок, Саске. Да, эту навязчивую мысль он прогнать не мог, сколько ни пытайся. Он дал слабину и потерял контроль над самообладанием. Все-таки жизнь — странная штука. Учиха был уверен, что ему подвластна каждая эмоция, но и его выдержка не оказалась способной справиться с накатившими ощущениями.  — Ты меня слушаешь вообще? Стоп, это не голос совести? Да, именно ее. Но зовут ее Карин Узумаки.  — Прекращай. Твоя чакра беснуется, как заводная, у меня уже голова болит. Как она вошла сюда? Ногам и спине холодно — он сидит на каменном полу в ближайшем кабинете, на который успел напороться в этом спонтанном порыве. Но он точно успел здесь запереться! Чтобы не находиться под этим испытывающим мокрым взглядом жены. Чтобы не слышать этих надсадных, утробных криков. Чтобы не пробирало до дрожи костей от одного вида.  — Я сказала ей отоспаться, но она не слушает. Тебя ждет, идиота. Саске наконец поднимает взгляд и сталкивается с чужим — коралловым, сосредоточенным и с толикой привычного презрения. Карин так и не сняла окровавленных перчаток и скрестила руки на груди, пачкая уже не стерильно чистый в своей снежной белизне халат, но скомканный, темно-багряный и порванный у подола. Учиха смотрит как будто сквозь. А потом его выворачивает — желчью, саке и вяленой рыбой. Прямо на пол — в ноги Узумаки. А все это отвращение — не столько к представшему виду, но к самому себе.  — Фу! Это омерзительно! Вытри за собой и иди к ней… К ним. Он смотрит испытующе, и глаза плывут пеленой. Ему не видно. Как тогда, когда он чуть не ослеп от постоянного использования приобретенной мощи шарингана. Только теперь никакие новые глаза не спасут.  — Это девочка. Сакура родила тебе дочь. Учиха вытирает рукавом рот, морщась от неприятной горечи в глотке, но вдруг расплывается в улыбке. Сначала он решил, что слишком пьян, но потом понял — это… Счастье? Он рад, искренне, наивно, по-детски рад, и ему хочется наплевать на собственные хладнокровные устои — расхохотаться в голос и заплакать. И он расхохотался. В голове — мерзко от собственного бессилия, а на душе так… Приятно, что ли?  — Сакура в первой операционной. Ждет тебя. Не мне тебя учить, но… возьми себя в руки наконец! Нашелся мужик. Карин чувственно фыркает и скрывается в коридоре. Надо же, а он было уже подумал, что она потащит его силой. Сказать по правде, он не сопротивлялся бы — давно пора. Если не ей, то хотя бы ему найти в себе силы и мужество встать и подойти к собственной жене и родившемуся ребенку. Но он не может. Убежал, как мальчишка, еще десять часов назад, стоило водам отойти. А сейчас сидит в собственной блевоте, смеется, как сумасшедший, и не может даже встать. Она родила ему дочь. Это не единичный случай в жизни Саске, когда он признает Сакуру аномально сильной, до упрямства уверенной и независимой женщиной. Но это первый раз с момента гибели брата, когда он считает себя до удушающего бессилия слабым, до чертиков потрясенным и потерянным по жизни мужчиной. Саске считал шаги, пока шел. Раз. Коридор не хочет кончаться. Слышится назойливый писк медицинских приборов. Два. По полу рассыпается стекло пробирок где-то в соседнем кабинете, но Саске кажется, что это плитка трещит под его ступням. Три. Детский плач громкий и заливистый, но при этом такой уместный в холодности коридоров этих операционных. Только вот ему, черт подери, не должно быть здесь. Не сейчас. Он еще не готов. Но почему же ноги не остановить, как ни пытайся? Он же и без того идти не хотел! «Тебя ждет, идиота…» В этот раз она дождется. Ей не придется годами пребывать в отчаянном томлении. Он не должен быть здесь, но скрипит входная дверь, а в нос бьет железный запах крови и химозный — спирта и медикаментов. Саске делает шаг, потом еще один и чувствует, как предательски гнутся в волнительной дрожи колени. В его голове единственная мысль — он всего этого не заслужил. Но все разочарования обращаются в пепел. — Спасибо, что ты пришел. Благодарить — это лучшее умение Сакуры по одной единственной причине: ее «спасибо» не позволяет ему кануть в пропасть и утопиться в собственном отчаянии. Того он не заслужил, здесь ему не место, ей нужен лучший мужчина — все эти догадки равны пустякам, когда она искренне признается ему в… благодарности. Ведь это первое и последнее чувство, что зародилось между ними. Не чтить его — не чтить самого себя. И самое важное, что он может в ответ:  — Спасибо за завтрак. Саске видит, что Сакура так и норовит уснуть прямо на кухне: она уперлась спиной в кухонную тумбу, уперев в нее локти, но голова все ниже склоняется к груди. Время — шесть утра. Не надо было ей вставать. Звонит домашний телефон, и Сакура дергается, как током ужаленная, в сторону гаджета. Саске внимательно разглядывает, как она озабоченно разговаривает, натягивая на лицо привычную снисходительную улыбку, будто бы собеседник сейчас перед ней. Только вот усталость под напускной мимикой не спрячешь: она то и дело трет до красноты глаза и зевает, закрывая рот кулачком.  — Хината звонила… — доносится из коридора. — Говорит, Наруто провел всю ночь в резиденции и пришел домой отоспаться. Отменил вашу тренировку.  — Вот как, — Саске отодвигает тарелку и вытягивает под столом ноги, наблюдая за Сакурой, упирающей плечом дверной косяк.  — Ты не хочешь… еще поспать? Саске не хочет: он привык к тому, что есть вещи гораздо важнее, чем мягкая подушка. Только вот он видит главное: Сакура спать хочет. Но пойдет ли она в спальню, если он откажется? Не в этой жизни. Она всегда умела на него влиять: сначала едва ощутимо, а потом так сильно, что мочи противиться не было. Именно в тот день он осознал, что будет дерьмовым не только мужем, но и отцом — тогда, когда Сакура протянула ему теплый сверток, а он не нашел в себе сил взять его на руки. Так было как в день рождения Сарады, так и в ее месячный юбилей.  — Может быть, ты возьмешь Сараду? Почему он этого не делал? Саске был уверен, что Сакура нашла миллион тому оправданий: например, что это женское дело, что их дочь слишком громкая, что ей будет неудобно в обхвате его единственной руки… Но все было не так. Саске ощущал собственную ничтожность в тот момент, когда понимал, что Сарада слишком хрупкая для его объятий. Нет, Сакуру Саске тоже часто признавал хрупкой: и в детстве, и в бою, и в постели… Но эта ранимость была другой: отец не ощущал в себе должных сил защитить и уберечь свою дочь. Если не от случайного врага, то от падения. Колени гнулись, стоило ему только представить, как теплый сверток падает наземь, не удержавшись в его объятиях. Он не мог. До панических атак не мог.  — Не думаю, что это хорошая идея.  — Тогда давай остановимся. Я дико устала. Саске внимательным взглядом окинул свою жену: она обмахивала раскрасневшееся личико рукой, раздувая прилипшие ко лбу розовые пряди. День, действительно, выдался жарким, а дорога — тяжелой, но до Конохи оставался от силы час; делать привал сейчас неразумно и нелогично. Мужчина знал, что его жена в курсе вышеперечисленного. Возможно, она и вправду слишком устала. А возможно… Это была очередная уловка? Сакура порой действительно была уверена в том, что ее намеки тонкие и неуловимые, когда она занималась очередной попыткой поближе познакомить дочь с отцом. Но всегда это не приводило ни к чему хорошему.  — Иногда я… — почти шепчет Сакура, будто говорит сама с собой. — Знаешь… В общем… Саске ждет очередного «забудь». Этим словом она завершала каждое из предыдущих касаний этой темы — ей хотелось и не хотелось обсуждать возникшую сложность одновременно. Саске останавливается рядом, но смотрит перед собой.  — Скажи уже, — давит он. Сарада заплакала. Саске ждет того, что это спасательный круг для Сакуры — вот-вот, и за слезами дочери она вынырнет из этого омута собственных переживаний, который она с каждым днем только и копошит больше. Когда Саске оборачивается, на языке вертится «ой-ой-ёй». «Ой-ой-ёй»? Что за бред? Кажется, Наруто именно так говорил, когда рассказывал о своей жизни с Хинатой. Как же там? «И тут Хината вся такая из себя красная говорит мне, мол, Наруто-кун, я беременна! А я ей что? Представляешь, я говорю ей «ой-ой-ёй», даттебайо! Она вроде как в слезах передо мной стоит, а о чем я думаю? «Ой-ой-ёй!» Сакура плакала. Бесстыдно и безбожно, не стесняясь собственных слез ни перед мужем, ни перед дочерью. Плакала беззвучно, совсем неслышно, но так заунывно, что Саске и шага сделать не мог от изумления. Горячая крупная слеза очертила скулу и юркнула под подборок. Сарада взвыла громче, и матери пришлось отвлечься от собственных переживаний, чтобы успокоить дочь, но Саске и без слов видел ее бессилие: она хваталась за пеленку, пыталась трясти сверток не слишком хаотично, но только мочила лицо дочери своими же слезами.  — Не… смотри… Только это Сакура и сказала перед тем, как отвернуть голову и звучно хлипнуть носом. Конечно, Саске не впервой ее слезы видеть; более того, осознанные слезы Сакуры как своей девушки и жены Учиха понаблюдать тоже успел. Это были не те слезы, которыми плакала та двенадцатилетняя Харуно из прошлого или шестнадцатилетняя куноичи с последней войны. Эти слезы были взрослее. Но именно оттого они и казались ощутимо более грустными и отчаянными. Саске не знал, что ему говорить. Но по благодарному взгляду, по судорожному вздоху понял, что того, что он сделал вместо этого, тоже было вполне достаточно. Сарада вмиг успокоилась в объятиях его крепкой руки, а Сакура только расплакалась больше, утыкаясь лбом в плечо мужа, судорожно сгребая матерую ткань на его рукаве и хныча что-то под нос. Саске очерчивает пальцами лоб жены, уснувшей на его коленях, скользит по скуле под подбородок, как будто впитывает те слезы тринадцатилетней давности, и ловит кожей очередной выдох. Ее умиротворенное в своей беззащитности лицо совсем не граничит с теми колючими, заунывными слезами из прошлого. Интересно, а сейчас, взрослая, состоявшаяся и серьезная, она тоже плачет так же беспомощно? Не хочется думать об этом. Он и так повидал слишком много ее слез, чтобы перенести очередные. Нет, он, конечно, любую боль делить с ней готов, но тогда, когда она плачет из-за него, беспомощный и обессиленный уже он, а не Сакура. Не хочется думать об этом. Они легли на диване в гостиной. Вернее, Сакура легла на его колени и отключилась сразу же, стоило ее макушке коснуться его бедра. Он понимает, что спать не хочет не из-за физиологических желаний и потребностей — он ведь и без того отдохнул ночью — но и потому, что сейчас занят слишком важным делом. Будние дни дома непривычные. Нет, в них нет ни толики дискомфорта: очень просто оказалось привыкнуть и к цветастому фартуку Сакуры, и к тому, что стены в доме очень тонкие, и к возмущенным вздохам Сарады, когда Сакура впопыхах да и пропускает одну из грязных тарелок. Сейчас ему нравится сопоставлять их супружескую жизнь в те годы, когда она только начиналась, и в настоящие дни. Все изменилось. Но общего почему-то все равно слишком много. Сакура постоянно лепит везде нелепые записки. Например, в те дни, когда Саске встает слишком рано, а ее не будит, на зеркале в ванной всегда висит стикер «доброе утро». На холодильнике — бумажка «бенто на нижней полке». На входной двери изнутри — «удачного дня, дорогой». Сарада, кажется, даже отчитала за подобную романтическую наивность мать; Саске тогда пришел домой раньше времени и услышал лекцию дочери о том, что «папа — не дурак, в двух полках холодильника разберется и сам», «а ты, мама, лучше просто целуй его почаще. Может, тогда он будет приходить домой раньше». Записки и письма всегда были пунктиком у Сакуры, который, по ее мнению, Саске успешно игнорировал. Конечно, он не расскажет ей, что все ее письма и присланные фотографии запечатывал в свиток, чтобы перечитывать в свободные минуты. Конечно, он скажет, что и те стикеры выбросил в мусорку, а не запечатал туда же. «Привет, дорогой. Знаешь, при нашем прощании я боялась наговорить лишнего. Ты же так не любишь пустые слова и все такое… Но я не могу так. Мне кажется, что я не сказала тебе самое главное. Может, это письмо излишне сумбурное, но уж лучше прочитай его, чем смотри на мои беспорядочные слезы. Я обещаю тебе, что выращу нашу дочь достойной твоей фамилии. Ками-сама, ты же так не любишь, когда я так говорю. Конечно же, нашей фамилии. Она обязательно будет воспитанной девочкой и будет любить тебя не меньше, чем я. Мне кажется, что характером она будет похожей на тебя. Это так глупо, конечно, учитывая, что вы так скоро не увидитесь… Хочу сказать, чтобы ты не переживал: имя твоего клана останется честным, а твой наш дом будет защищенным. Я пошла бы с тобой, будь возможность. Как тогда, помнишь? Мне иногда проще пойти вслед, чем переубедить тебя. Ты такой невыносимый, упрямый индюк порой, Саске-кун. Но я уверена, что ты и без меня справишься. Кого-кого, а тебя беззащитным не назовешь. Надеюсь, что ты будешь исправно питаться и много спать. Вернешься худым или с мешками под глазами — Саске-кун, честное слово, прибью на месте. После плотного ужина, горячей ванны и спокойного сна, конечно. Хотя, черт подери, знай, что в первую ночь после возвращения ты у меня, в любом случае, не выспишься — запомни это. Я люблю тебя, Саске. Береги себя. Будь осторожен. Я дождусь. Сакура Учиха» Наверное, дом — это то место, где можно завтракать дважды? Не принимать пищу строго по расписанию или по возможности — мало ли забыл закупиться едой в дорогу в ближайшем городке или официантка, плюя на нормы приличия обслуживать изначально первого клиента, а не более влиятельного и симпатичного, несет обед поразительно долго. Здесь, дома, даже вторая порция риса вкусная. И в желудке не тяжело от переполненности, и оставшийся с пяти утра рис совсем не жухлый и холодный. Сарада на соседнем стуле недоверчиво ковыряет свою порцию, жалуясь на то, что завтрак несвежий. Сакура трет руки о фартук и отчитывает дочь за привередливость. Разговор не идет, но от этого нет дискомфорта: жена все равно улыбается, крупно режет наливной помидор, дочь все равно время от времени бросает на Саске изучающие взгляды, сквозящие немыми неловкими вопросами, гудит холодильник, заходится шумом стиральная машинка за стеной.  — Боруто! — начинает Сакура, протягивая мужу тарелку с помидорами и наконец оседая на стул напротив. — Вы вдвоем хорошо с ним общаетесь теперь, так?  — Он мой ученик, — объясняется Саске.  — Он мой сокомандник, — в тон оправдывается Сарада.  — Какие же вы! Сакура упирает локоть в столешницу, натягивает на лицо загадочную в своей необъяснимости улыбку и вновь поднимает сокровенную тему.  — Он тебе нравится, Сарада? Щеки дочери плывут румянцем, а взгляд сочит тем самым «ну не при папе же, мама!». Младшая Учиха назойливо фыркает.  — Я что, похожа на дурочку, которой может понравиться мальчик просто потому, что он несносный, невежливый, симпатичный и выходец влиятельного клана? — со слащавым презрением в голосе спрашивает девочка. Сарада переводит взгляд с раскрасневшейся до болезненности матери, раскрывшей в немом шоке рот, на отца, рубашка которого разукрашена красками выплюнутого на нее помидора. Саске смеется.