Нарисуй меня

— Нарисуешь меня? Он спрашивает это постоянно. Почему-то ему жизненно необходимо, чтобы именно его она нарисовала. Внесла в свой любимый потертый блокнот, в котором нашла страничку для каждого из друзей, преподавателей и… врагов. Но только его портрета там нет. Нет презрительной ухмылки, холодных, цвета плавленой ртути глаз, от взгляда которых внутри что-то переворачивается. Нет всегда идеально уложенных прядей, которые очень редко можно застать растрепанными. Нет уверенного разворота плеч, нарисовать который мечтает, она уверена в этом, не один художник. Весь он буквально создан для того, чтобы его рисовали. Когда он злится. Когда улыбается. Когда чем-то озадачен или удивлен. Когда просыпается или наоборот засыпает. Она готова посвятить ему каждую страничку, но внутри все сжимается, когда она думает о том, что не сможет передать всю красоту Ледяного Принца. — Малышка Джо, нарисуй меня. Она смущается, когда он просит её так. Шепотом, прямо на ушко, перед этим аккуратно убрав её волосы и словно невзначай коснувшись кончиками пальцев обнаженной кожи на шее. Тысячи разрядов проходятся по ее телу, заставляя кровь прилить к щекам, а руки мелко подрагивать. От желания. Желания прикоснуться к нему. Стянуть с него эту надоедливую черную ученическую мантию, которая не дает ей возможность смотреть на него в рубашке. В чертовой идеально белой рубашке, идеально выглаженной, идеально сидящей на его фигуре. Ночами она думает о том, что вполне может спрятаться за его спиной, и никто не заметит. Мерлин, зачем она смотрит на него? Конечно, чтобы потом… нарисовать. И только. — Поттер, нарисуй меня. Все наброски выглядят скучными и серыми. Недостойными его. Но один получается более-менее сносным. Карандаши порхают по бумаге, сжимаемые её бледными замерзшими руками. Черта за чертой. Линия, еще одна. Постепенно на листке проявляется он. На метле. С жутким беспорядком на голове из-за ветра. На лице не привычное презрительное выражение, а спокойное умиротворение. Зато в глазах… она билась над его взглядом почти всю игру, не обращая внимания на счет, болельщиков, морозный январский ветер. Передать искрящиеся счастьем серые омуты, в которых она с завидной регулярностью тонет, ей удается только с пятнадцатой попытки. Но она все еще собой недовольна. Она вообще не бывает довольна, когда рисует его. Когда она слышит, как вопит соседняя трибуна, то поднимает глаза от блокнота, с удивлением оглядываясь. Игра закончилась. Слизерин победил, так что рисунок нашел свое отражение в реальности. Вот он. Обнимается со своими друзьями, счастливый до безобразия, может это не сразу видно, но… но она-то знает. С коротким вздохом закрывает блокнот, перед этим резким движением вырвав лист и выкинув его куда-то в сторону. Он всё ещё не идеален. И Паркинсон всё ещё вьётся рядом с ним. И это раздражает. Что именно? — Почему ты не можешь нарисовать меня? Три причины, и я отстану. Почему? Почему?.. Потому что она хочет нарисовать его совсем другим. Она хочет нарисовать его настоящего. Того мальчика, которого ей однажды удалось увидеть. Можно даже сказать, посчастливилось. У которого взгляд не застывший, а живой, полный нежности и тепла. У которого мягкие расслабленные черты лица, а еще длинные-длинные ресницы. У которого сильные натренированные, благодаря квиддичу, руки с этими сводящими с ума венами. На котором не школьная форма, а идеально сидящий на нем костюм и чёртова белая рубашка. Она мечтает изобразить такого Драко Малфоя в своем блокноте. Впрочем… почему бы и нет?. — Сегодня после отбоя. Выручай-комната. — Я буду.