ВВО

В мазанке царила странная смесь беспорядка и бросающейся в глаза пустоты. Сасу это было до боли знакомо — сборы в эвакуацию уже больше недели сотрясали и его собственный дом. Голые доски мисника и полов с грустью смотрели в потолок. На дол были брошены узлы с вещами. Рядом стояли корзина с посудой и ящик с инструментами. К стене жался пустой самодельный комод с откинутой крышкой. Мешки с зерном и овощами, кроме двух с картошкой в сенях, Цехош уже погрузил на подводу во дворе. Хозяин был готов к отъезду, оставалось лишь перенести в воз узлы. Вещей оказалось немного, основную часть имущества увезли жена и дети, эвакуировавшиеся несколько дней назад. Цехош суетился, рассаживая своих нежданных гостей. На единственном в хате столе, вделанной в стену под окно толстой доске, уже стояли стаканы, бутыль и тарелка с малосольными огурцами. — Вреднее самогона горилки нет, — говорил Зенко извиняющимся тоном, и глаза его неуверенно перебегали с одного собутыльника на другого. — Разрушает личность, ведёт к необратимым изменениям внутренних органов, разоряет семьи. Это он так себя выпить уговаривает? — Желаете, вашбродь? — спросил староста. Сас кашлянул и с недовольным видом тронул ус. В империи в связи с войной ввели сухой закон. Эту бутыль с самогоном надлежало без лишних слов конфисковать. И протокол составить… Тадею Назаровичу налили полный стакан. Положили рядом огурец. И как на него, этого Цехоша, протокол составлять? Под канонаду? В лихорадке эвакуации? Сас придвинул к себе стакан в вычурном подстаканнике из вьющихся стальных прутьев. Какая цацка! Такие более уместны где-нибудь в Санкт-Петербурге! В смысле, Петрограде! Самогон в стакане — для сельской хаты вполне уместная картина. А вот самогон в стакане, стоящем в подстаканнике… Вообще, у Цехоша, насколько помнил пристав, было множество вещей, которые здесь никак не ожидаешь увидеть. На стене до сих пор висела картина маслом, изображавшая какую-то красивую церковь в окружении трёхэтажных домов большого города. Полотно это, похоже, в эвакуацию не брали. Отдельно стоял любовно закутанный в ткань граммофон системы Берлинера. Среди кастрюль и сковородок в корзине валялась турка, о назначении которой хозяин, как знал Сас, даже и не подозревал и считал этакой диковинной игрушкой. На гвозде, вбитом в стену, когда-то висела шляпа-борсалино. Сейчас там было пусто. У печи, под полами, почти скрытый брошенной сверху тряпкой торчал потёртый чемоданчик. Ляна, жена Саса, называла такие «на одно платье». В селе, затерянном среди глухих волынских болот, и городской чемодан! У Мирона Никифоровича было два младших брата. Оба давно уже, лет двадцать назад, если не все тридцать, уехали в город. Средний, Юрий, человек степенный и правильный, работал в Ковеле у фабриканта Зафрена и в виду близости к Будятичам часто навещал родню. Младший же, Микола, жил в Одессе. Сначала был кем придётся, чернорабочим, но потом устроился в железнодорожные мастерские, обзавёлся какими-никакими деньгами и стал каждые четыре-пять лет приезжать в родное село, привозить всякие городские диковинки вроде турки и борсалино. В Одессе они все ходят в борсалино и варят в турках кофе. Казалось, зажил Микола неплохо, но в одиннадцатом году в Володимир неожиданно прилетела телеграмма, что городской обыватель Цехош Николай Никифорович разыскивается одесской полицией за устройство беспорядков в порту. Стачку какую-то организовал. С мордобитием, порчей имущества и срывом контрактов. Связался он то ли с социал-демократами, то ли с социал-революционерами. А может, и с анархистами. В общем, предписывалось его разыскать и арестовать. Сас тогда две недели просидел в засаде. В этой самой хате. Уж он это борсалино как только не мерял! И граммофон, помнится, не раз заводил… А Микола, конечно, в родной хате так и не появился. Говорят, сбежал в румынское королевство да там и сгинул. Тадей Назарович взял стакан и одним махом опрокинул в рот. Замер, пережидая, пока обжигающая жидкость проскользнёт в желудок. Откусил половину огурца. Сразу захотелось есть. Сильно, будто открыли какую-то заслонку. Вот бы сейчас яичницу с салом и луком! Или жареной картошки со свежим укропом! Или того и другого сразу! И кусок чёрного хлеба с солью… Сас невольно оглянулся на печку. — Может, чайку желаете, вашбродь? — тут же откликнулся староста. Ведь понял же, чего хочет пристав, но предложил лишь чаю. Варенья-то хоть найдёт? Мирон Никифорович с готовностью подкинул в грубку дров, быстро пошевелил тлеющие угли кочергой, выхватил из корзины чайник и вышел из комнаты. Он так стремился продемонстрировать рвение, что занавеска, отделявшая хату от сеней и коморы , после него взлетела в воздух, что тебе парус. Стало слышно, как староста из чана с водой наполняет чайник. Черпак за черпаком, черпак за черпаком… Сас откусил ещё огурца. Сосущее ощущение где-то в необъятном животе только разрасталось. В подводе лежал узелок, собранный Ляной. Несколько варёных яиц, небольшой кусочек сала, чёрные сухари. И ещё огурец, будь он неладен! Маринованный, правда, ведь жена Саса не позволяла себе кормить мужа «портьерной» едой. У Михайлишина и Мукоши, вроде, тоже что-то с собой было. Нужно будет перекусить на выезде из Будятичей. Хоть бы у того же святого источника… — А что, Мирон Никифорович, как там твои? — спросил Сас. Надо же было о чём-то говорить! Он не мог вспомнить, как зовут жену старосты. И сколько у них детей позабыл. Кажется семеро или восьмеро, причем большая часть уже взрослые, ведут собственные дома. — Тася? Уехала и младших забрала. А старшие сами уже кто куда, — донеслось из-за занавески. — Эвавува… Сказали же всем уехать! — А ты? — Сегодня, — вздохнул Мирон Никифорович, возвращаясь в хату. Сегодня… Приехал бы Сас в Будятичи под вечер, и разговаривать было бы не с кем. С кого подводы требовать? Повезло… Цехош поставил чайник на грубку. — Как вас провожу, так всё тут заколочу и тронусь в путь. В селе три семьи ещё осталось, но они, думаю, так и не соберутся. Ну и батюшка, он не может паству покинуть, сколько её тут ни есть. Сас кивнул. — Да, тянуть дальше нельзя… — отозвался Зенко и тут же стушевался. Взглянул на Цехоша, на Саса, на Михайлишина, отвёл взгляд, покраснел. — Да ты смелей будь, рядовой Мукоша! — подрываясь со своего места, взревел прапорщик и хлопнул солдата по плечу. — Смелей! Да, смелей! Не робей! Перед начальством робеть нет смысла, а уж перед нами — тем более! — Так точно, господин прапорщик, — несмело кивнул Зенко и поёрзал на ослинчике . — Я к тому, что зверства австрийских оккупантов, извиняюсь, всем известны, и оттого эвакуироваться просто необходимо! Пристав заметил, как левый уголок рта старосты под пышными усами слегка, едва-едва дёрнулся вверх. Не верит Цехош про зверства, совсем не верит. — Вот вы говорите, Зенон Севастианович, австрийцы, — осторожно начал селянин. — Германцы, так сказать. А я думаю, что как суждено, так и будет. Либо я к семье, либо они ко мне. А вместе ничего не страшно. — Так не пойдет! — расхохотался Михайлишин и тут же перешёл на великорусское наречие: — Боюсь, в таком виде ваше высказывание печатать в «Новом времени» нельзя. Нет, нельзя! Нельзя ни в коем случае! Давайте лучше перефразируем: в родном отечестве ничего не страшно! Ничего! И хорошо бы ещё добавить фотографический снимок, на которой вы уезжаете из села. На лице слеза, непременно одна, но заметная, в глазах решимость, руки сжимают остро наточенную косу. И подпись: «Не прощу захватчикам!». Да, «не прощу»! Староста посмотрел на прапорщика, и по его взгляду было понятно, что Мирон Никифорович вообще ничего в шутке Михайлишина не понял. — Я где-то читал… — запнувшись, не поднимая глаз, заговорил Зенко и тут же замолчал. А потом вдруг перешёл на польский: — Czytałem, że Austriacy przywiązali jakiegos pana do drzwi jego domu i obcięli mu język. W obecności, jeśli łaska, jego żony i córeczki! Сас и Цехош одновременно горестно вздохнули. Вот такое и на самом деле могло произойти. Война не предполагает этикетов. Особенно, когда офицеров рядом нет. — Экий ты затейник, Зенко! — засмеялся Михайлишин. — Я из всего этого только и понял, что «пан». Тебе бы шпионские донесения сочинять! В шпионы тебе идти надо! Туда! — Извиняюсь, — пробормотал рядовой и начал переводить. Говорил он тихо, и на фоне его едва различимой речи было хорошо слышно, как в отдалении грохочут пушки. Наверное, сразу несколько батарей. У австрийцев недостатка в снарядах нет. Краем уха пристав, вроде, уловил ещё и топот копыт. Будто несколько всадников галопировали где-то неподалеку. Ещё кого-то в село принесло? — А куда твои уехали? — повернулся к Цехошу Тадей Назарович, едва Зенко закончил. — В Ровно, вашбродь, через Луцк. Люди говорят, в Ровно хорошо, беженцев немного, и война почти не чувствуется. Пристав пожал плечами. Да уж лучше сразу в Житомир, в губернский город. Жаль, у полицейских выбора нет. Приказали в Луцк, значит, в Луцк. Это отсюда всего лишь семьдесят вёрст. Австриец, когда наступает, такое расстояние в несколько дней проходит. Снаружи, не слишком стараясь, залаял Сирко. Всё-таки в селе появился кто-то чужой. — Ладно, — тряхнул головой Сас. — Где твои книги? Староста вскочил со своего табурета, бросился к одной из корзин, суетливо вытащил из-под горшков и мисок несколько тоненьких канцелярских папок, все в пятнах кухонной грязи. В верхней, зелёной, довольно потрёпанной, оказались личные письма. Это ж надо, Цехошу, оказывается, кто-то пишет! А тот эту корреспонденцию, хлебопашец пасторальный, подшивает! А помнится, в грамоте не силён, по слогам едва разбирает. В следующей папке, красной, изорванной, лежали прошитые белой ниткой газеты. Не подписка. Видно те, что случайно попадали Цехошу в руки. Верхняя, житомирская «Волынь», датировалась тринадцатым годом. Хех, свежая! Мирон Никифорович сложил все газеты вчетверо да так и прошил. Даже не подумал, можно ли будет их потом развернуть. В третьей папке, серой, заметно новее, с той же тщательной аккуратностью были скреплены казённые бумаги — предписания, циркуляры, приказы. Где-то там наверняка лежали и копии отчётов ревизионных комиссий. И, наконец, одна книга. Не папка, а именно книга. Были в ней протоколы сельских сходов, написанные красивым, легко читаемым почерком. Должно быть, попом писано. Завели книгу в 1906 году. Тогда, что ли, помер местный пан, Дверницкий? Ну, лет десять уже прошло. Образованный был Омелян Миколаевич, царствие ему небесное! Про свой род рассказывал, в земле копался, древности искал, с книгами старинными носился. Всё спрашивал, не родственники ли они с Тадеем Назаровичем, ведь Дверницкие носили шляхетский герб Сас… — Господин Цехош, — по-русски сказал Сас, веско бросив на стол, между стаканами и бутылью самогона, сначала книгу, а потом и папки. Слова звучали ненатурально, с неприятным акцентом, но сейчас это было даже хорошо. — Согласно приказу командующего Третьей армией генерала от инфантерии Леша, подтверждённого главнокомандующим Северо-Западным фронтом генералом от инфантерии Алексеевым, вам надлежит… Пристав смотрел в глаза старосты, стараясь не выдать, как сильно он преувеличивает уровень принятия решения о мобилизации подвод. Он понимал, что крестьянский здравый смысл Мирона Никифоровича очень быстро поставит под сомнение самую возможность того, что главнокомандующий мог озаботиться какими-то телегами, и старался суровостью тона успеть напугать Цехоша. — …сей приказ был доведён до вашего сведения на прошлой неделе специальным циркуляром, однако в полном объёме выполнен не был, — закончил Сас. Потом подумал и добавил: — В военное время подобная неисполнительность… И покачал головой. — Тут под суд пойти можно! — бросил Михайлишин, и вновь даже ребёнок бы увидел, что прапорщик едва сдерживает хохот. — Милостивый сударь! Суд! Зенко же сидел с таким видом, будто суд уже состоялся. И не просто состоялся, но и вынес приговор — расстрел. Ответить Мирон Никифорович не успел. Звучавший уже некоторое время глухой топот копыт нескольких лошадей стремительно приблизился. Сирко стал надрываться всерьёз. Цехош наклонился через стол к окну, чтобы посмотреть, кого там чёрт принёс, но всадники оказались проворнее. — Поводья держи! — крикнул кто-то снаружи. В сенях загромыхали тяжёлые сапоги, человек зачертыхался, споткнувшись о полупустые мешки с картошкой, решительная рука отклонила в сторону занавеску, и в дверном проёме показалась чёрная тень. — Кто староста? — рявкнул вновь прибывший. Разглядел сидящих за столом и потянулся к висящей на боку шашке. — Кто такие? Все вскочили. Особым чутьём, позволявшим Сасу вот уже столько лет без особых потерь лавировать среди перипетий уездной жизни, пристав почувствовал, что препираться не стоит. Прибывший был армейским кавалеристом, поручиком, особой, равной приставу по чину, но… Война! Тадей Назарович постарался встать смирно, мимолётно устыдившись выпирающего вперёд живота, и отрапортовал во всю мощь своей глотки: — Пристав Сас с предписанием о мобилизации подвод на нужды фронта! — Подвод! — презрительно бросил вошедший. Взглянул на мундир рядового и добавил: — Воевать нужно, а не в тылу самогонку хлестать! Зенко побледнел и едва не покачнулся от ужаса. Кавалерист остановился перед Михайлишиным. — Прапорщик? — Так точно! — тот отдал честь. — Прапорщик 13-го обозного батальона Михайлишин! — Поручик Смирнов! — вновь прибывший честь принял, отсалютовав, как и положено. — Все поступаете в моё распоряжение. В село проник вражеский лазутчик. Он нужен живым! Поняли? Обвёл взглядом присутствующих и рявкнул во всю глотку, да так, что аж натянулись жилы на шее: — Все на выход!