Тепло наших душ

      Когда Николай впервые видит Якова Петровича Гуро, то чувствует восторг и легкий испуг одновременно. А еще боль где-то в районе шеи, будто чем-то острым провели. Но писарь думает, что повредил шею, когда падал в обморок, впоследствии озадаченно рассматривая узкий шрам, проходящий от кадыка до ключицы, — он не мог получить его, только упав со стула.       Это недоразумение быстро забывается, когда он глядит в глаза столичному следователю. Тот являет собой смесь чрезвычайно проницательного взгляда, легкого аромата парфюма, гордой осанки и хорошо поставленного голоса. Он одевается так вычурно, но вместе с тем модно, ведет себя так уверенно и обращается с господином Ковлейским с такой саркастической усмешкой на тонких губах, что Николай открывает рот от удивления, когда дознаватель просит показать ему уже тщательно скомканный лист бумаги.       Улыбка Гуро всегда чуть иронична, особенно, когда предназначена для незнакомцев; на Гоголя он тоже смотрит с тенью насмешки, но вместе с тем беспрекословно доверяет его видению и с легкостью распутывает дело — моментально находит убийцу в лице слуги жертвы, демонстрируя и без того восхищенному писарю верх мастерства. Гоголь почти покорён. Он сам не вполне понимает, чем мог заслужить интерес и доверие такого экстравагантного человека, как Яков Гуро, но бросает все и следует за дознавателем, словно за путеводной звездой, в Диканьку.       Следователь только улыбается снисходительно — внимательные глаза его при этом остаются совершенно бесстрастными — протягивает Николаю Васильевичу руку после очередных его обмороков и с увлечением повествует о прошлых своих раскрытых делах. Слушать о расчлененных трупах и жестоких маньяках за завтраком довольно неприятно, пусть даже Гуро рассказывает с азартом и блеском в глазах, не упуская ни единой детали. Николай решительно отодвигает свою тарелку и говорит, что не голоден. Гуро смотрит хитро и отправляет в рот очередной кусок пирога.

***

      Вечер седьмого дня их пребывания в Диканьке Гоголь проводит за письменным столом. Перед ним уже девять исписанных убористым почерком листов, а вдохновение всё не иссякает, и вот уже глаза начинают слипаться, но Николай упрямо дописывает десятый лист. Внезапно правое запястье пронзает резкая боль, такая сильная, что перо выскальзывает из пальцев и чертит кривую на листе. Николай резво расстегивает манжету и с ужасом смотрит на то, как по руке расползается глубокая царапина. Кровь пачкает белоснежную рубашку и капает на листы с сочинениями, расплываясь по ним уродливыми алыми кляксами, смешиваясь с чернилами. Гоголя трясёт от одного вида крови, но он находит в себе силы подняться с места и добраться до тумбочки у кровати, с которой хватает платок, оборачивая им руку — тонкая ткань быстро пропитывается кровью, багровея. Тошнота подкатывает к горлу, и писарь, распахнув дверь, выбегает в коридор, дабы через пару секунд оказаться на улице.       На дворе уже поздняя ночь, луна жёлтым полумесяцем сияет над лесом, а верхушки деревьев зловещими пиками упираются в темно-синее небо. Николай шумно вдыхает ночной воздух, запрокидывая голову. В ушах звенит, а голова кружится, писатель с тихим «ох» оседает на землю. На бархатном полотне неба мерцают серебром звезды, и вот писарь видит, как одна из них летит к земле, оставляя за собой еле заметный бледный след. Полупрозрачные облачка затуманивают месяц. Они плывут так медленно, что это невольно заставляет успокоиться и перевести дух. Когда голова перестает кружиться, Гоголь решает вернуться в комнату и перевязать рану.

***

      Наутро Николай Васильевич обнаруживает легкую, но заметную царапину на щеке. А за завтраком Гуро интересуется, почему у писаря рубашка в крови. Тот только улыбается нервно, качает головой и натягивает рукав пиджака на манжету. После перевязки раны у него не осталось сил на то, чтобы переодеться, и он забылся тревожным сном прямо в неудобном кресле. Рана на щеке саднит, но Гоголь не обращает на это внимание, криво ухмыляется на скупые замечания следователя о его внешнем виде и кое-как допивает уже остывший чай. Гуро смотрит с подозрением, но не говорит больше ни слова.       Время то летит незаметно, то останавливается на мгновение, следователю и его писарю открываются все новые стороны загадочного дела об убийствах девушек, все толще становится папка с рукописными отчетами, все меньше можно найти зацепок и улик, все сильнее усталость после каждого дня расследования.       Гоголь находит новые порезы на теле.       Если так пойдет и дальше, на нем не останется живого места. Николай решает обратиться к Бомгарту — здешнему врачу и пьянице по совместительству. Доктор осматривает царапины и еще раз уточняет у Гоголя — точно ли он помнит, что они появились сами. После уверенного кивка писаря Бомгарт скрывается в своей комнате и выходит из нее минут через пять уже с книгой в тяжелом переплете наперевес. Он долго листает пожелтевшие страницы, пока, наконец, не находит нужную и не разворачивает книгу к писателю. «Соулмейты. Дар или проклятие», — гласит статья. Гоголь берет книгу с собой в комнату, уверяя врача, что прочитает позже, перед сном. Бомгарт соглашается, но наказывает ему быть осторожнее. И еще не понятно, что он имеет ввиду.       Статья длинная и в основном представляет собой перечень видов связи родственных душ и список каких-то сатанинских обрядов, по которым можно распознать своего соулмейта. Но Гоголю нет необходимости расставлять свечи или бить зеркала, он с горечью осознаёт — со своей родственной душой он встретился ещё тогда, в Петербурге.       Его соулмейт — Яков Гуро, который сам, верно, и не догадывается об этом. А если что-то и подозревает, то скрывает это так тщательно, что Гоголь, не знай сам, ничего бы не понял. Столкнуться с холодом в чужих глазах и медленно умирать — перспектива так себе. Писарь не может припомнить, когда Яков Петрович стал для него кем-то вроде наставника. Не помнит и того момента, когда чистое восхищение человеком переросло в настоящее влечение. Гуро не дает поводов, но Николаю это и не нужно, он почти влюблен и почти убит этой влюбленностью. Буквально. Так называемая «связь» между ними особенно ярко даёт о себе знать, когда Яков находится рядом. Николай бледен и еле сдерживается, чтобы не провалиться в забытье. Он успешно уходит от ответа на учтивый вопрос, все ли с ним хорошо. «Все в порядке, Яков Петрович, честное слово, не стоит волноваться». Гоголь сам верит в свои слова, когда боль отпускает, но чувствует — ему осталось совсем чуть-чуть.       С каждым днем новые раны всё сложнее скрывать от посторонних глаз. Грудь и ключицы уже испещрены мелкими порезами, которые как бы «ведут» к тому месту, где в сумасшедшем ритме бьется о грудную клетку сердце. По шее к подбородку тянутся два кривых шрама, Николай поднимает воротник рубашки и чуть ли не носит шейный платок, чтобы ни у кого не возникало лишних вопросов. На запястьях порезов тоже достаточно, но они мелкие и их легче спрятать под плотным рукавом пиджака. Гоголь не знает, что делать со всем этим. Он уже готов умереть — так глупо и странно, лишь бы Гуро не узнал. Лишь бы не пришлось видеть боль и отвращение в его глазах.       Видимо, лицо Николая уже приобретает мертвенно-бледный оттенок, голос становится совсем слабым — следователь однажды ловит его в коридоре поздно вечером, хватая за локоть и гневно восклицая:       — Да что с вами происходит, милейший?!       Писарь шипит от боли, потому что только утром на руке — как раз на том месте, в которое вцепился мертвой хваткой Яков — появился очередной порез. Он не знает, как оказался в комнате, отведенной для Якова Петровича, сидящем на его кровати, обнаженный по пояс. Следователь стоит перед ним на коленях, в его взгляде ни капли прежнего равнодушия, только неподдельный испуг и что-то еще, Гоголь пока не может понять, что. С ужасом разглядывая «разукрашенные» грудь и плечи Николая, Гуро может только хрипло произнести:       — Как долго вы…?       — Скрывал это? — хрипло шепчет Гоголь, — Слишком долго, — и проваливается в забытье.       Он приходит в сознание и забывается вновь несколько раз за эти два часа. Николая знобит как в лихорадке, температура стремительно поднимается, щеки покрывает нездоровый румянец. Сквозь приоткрытые веки Гоголь видит лицо следователя. Тонкие губы его теперь искривлены отчаянной гримасой, а брови страдальчески сведены к переносице.       — Вы… — слабо начинает Гоголь, пытаясь приподняться на локтях.       — Лежите смирно, — шепотом отвечает Гуро и пробегается теплыми пальцами по щеке писаря. Тот вздрагивает, шире распахивая льдисто-синие глаза.       Николай чувствует, как его целуют в лоб. Страх накатывает волной и пробирает до костей. Он не хочет умирать. Не сейчас, когда появился шанс. Не сейчас, когда он чувствует, как уверенные руки заботливо обрабатывают его раны. Не сейчас, когда лицо его осторожно протирают прохладной влажной марлей. Не сейчас, когда Николай протягивает руку, чтобы зарыться ею в чужие волосы, и чувствует, как его ладонь бережно перехватывают и тоже целуют — нежно и целомудренно. Не сейчас.       Гоголь смотрит в темные глаза следователя, тонет и растворяется в них. Он хочет, чтобы это длилось вечно. Это будет длиться вечно. Николай закрывает глаза.