Панацея

Он собирает языком кровь со своего запястья. Горчит. Сейчас тихо так, кажется, что уши заложило, но это ненадолго. Чэн зажмуривает глаза, нецензурно бормочет на выдохе, а после придавливает притихшего Би к стенке, заполняя свободное пространство собой. Тот не вырывается, но смотрит с укоризной. — У меня сейчас не стоит, — сообщает белобрысый обыденным тоном, лишь чуть дёргается бровь. — Пора возвращаться, за время поездки есть шанс мышцы подкачать. Явно издевается. После праведной драки «пятеро на двоих» возбуждение лишь распалилось, не находя выхода, заключённое в оковы из плоти и кости. Этот придурок что, не осознаёт, что апокалипсис уже начался? И надо срочно устранять эту грёбаную оплошность. — А я сейчас хочу. Сердце трепыхается, в груди разрывается вулкан, пусть внешне это заметно лишь по потемневшим глазам и учащенному дыханию. А внутри пульс готов разодрать мироздание на атомы, внутри свой ураган и такое скопление силы, что даже джедаи подохли бы от зависти. — Хочу трахнуть тебя, настырная задница, — с придыханием шепчет он. — Быстро, жёстко и с минимумом прелюдий. Чтобы ты задыхался и просил добавить тебе ещё. Полминуты гробового молчания. Ад сметает внутренности, возбуждение должно уже найти выход и расхерачить юные тела до полноценного оргазма. Здесь воняет плесенью и сыростью, совсем немного дымом и еще чуть-чуть краской. Не самое романтическое место, не самые приятные стены. — Всё равно не стоит, — отвечает Би, явно не оценив столь порочные фразы. Может, Хуа коробит неэстетический вид неполноценного помещения? Словно школьница какая, а сам ведь с месяц назад в клубном сортире с такой страстью отдавался, что только звёзды в глазах полыхали. Может, просто в пылу драки весь потенциал извёл? И теперь дожидаться перезарядки? Да пошло оно нахер! Нахрена церемониться, если планы свои озвучил? Вот и пусть этот жмот сам выбирает, как расценивать происходящее, у Чэна уже сил нет ждать. — В процессе встанет, — зло хрипит он, резко разворачивая парня к себе задом и с наслаждением запрокидывая чужую голову назад, дёргая на себя за волосы. Секс как панацея. Как лекарство от всех проблем. Хотя бы временное. …Би шипит, наверняка прекрасно понимая, что застряли как минимум на полчаса, но разве свалишь, когда происходит такое? Если Хэ Чэн своего не получит — будут молнии, грянет пиздец и ещё куча всякого дерьма прольётся. В таком ворочаться точно не хочется, но вот выказать своё недовольство не помешает. Глас рассудка, роль которого взял на себя Хуа, всё равно придётся ненадолго заткнуть. И постараться получить удовольствие, хотя именно сейчас похоть не щекочет рёбра, не горит за ушами и не ластится между ног. Сейчас бы за руль и прочь из этой духоты, им ещё к экзаменам готовиться между делом. Хотя какие нахуй экзамены, когда чужие зубы клеймят сонную артерию, отчего в голове мигом пустеет, а сердце затормаживает ритм, грозясь расколоться на части? Даже током прошибает — несильно, но чувствительно, едва горячая ладонь — жар даже сквозь джинсу продирает! — нагло встревает промеж ног. В горле пересыхает, выпить бы сейчас чего, а не скалиться от невозможности вдарить по наглой морде. Но пальцы цепляются за стены, пальцы стараются удержать тело, которое начинает потихоньку дрожать, заводиться от близости. Словно по лезвию ножа идешь, оступился — и кишки наружу, мозг в разбросе. Жадные прикосновения — рука Чэна нагло мнёт чужую промежность, дыхание пламенеет на шее, отзываясь постепенно нарастающим желанием, и Би чуть шире раздвигает ноги, готовый ко всему. Его отпускают лишь на мгновение, чтобы вновь прижаться сзади, потираясь естеством, и через ткань это получается ощутимее, развратнее даже, так, что невозможно сдержать разум при всём своём желании. И крыша ломается вдребезги, белобрысый прогибается в спине, дыша через раз, когда чужие руки избавляют его от ремня, когда перед глазами взрываются искры, когда умереть хочется настолько, чтобы возродиться вновь подобно фениксу. …Пуговица от джинс отлетает в сторону, молния враз чиркает, открывая доступ к изученным на протяжении последнего полугода территориям, которые только в кайф захватывать раз за разом, воспламеняя в чужой душе ответную бурю, самому становясь порождением похоти и страсти. Время триумфа. — У тебя стоит, гадёныш, — сквозь сжатые зубы, на грани реальности и нескончаемого безумия. — Лишь бы у тебя не обвис, — огрызается в ответ, явно едва сдерживаясь, чтобы самому в отместку не завалить. Вот только хера с два. Чэн сдёргивает чужие штаны с бельём вместе, прикусывая заалевшее ухо, толкает два пальца — пыльные, да и похуй, не сдохнет! — в приоткрывшийся в немом стоне рот, двигая бёдрами, чтобы дать почувствовать этому засранцу собственное желание. А тот прикусывает фаланги, и мозг взрывается болью с потоком ярого вожделения, и свободные пальцы с силой впиваются в подбородок, прижимая затылком к щеке, другой рукой нервно расправляясь с ремнём на брюках собственных. Ногти Би прочерчивают дорожки на запястье Чэна, с садистским удовольствием помечая того, и в брюках становится настолько тесно, настолько горячо, что, кажется, пол-Китая спалил бы нахер. Не время чего-то дожидаться, пора плодить свой собственный, пидорский рай. — На всю жизнь запомнишь, — обещает Хэ, запихивая искусанные пальцы в чужой зад: сразу два, чтоб не расслаблялся. Губы упиваются привкусом чужого тела, зубы впиваются в основание шеи, и чужие ногти вновь полосуют руку, сжимая ту до синяков, до победных кровавых отметин. — Хватит, въеби мне уже, — голос дрожит, да они оба лихорадят, словно припадочные, и Чэн соглашается с этими блядскими притягательными нотками. Штаны с бельём вместе стягивает на раз-два, а после, не церемонясь, впивается зубами в загривок, врывается внутрь, а где-то рядом срывается голос: крик прорезает барабанные перепонки, наполняет мозг таким хаосом, что даже понять невозможно, кто ты, на кой хер вообще существуешь и зачем. Рваные обрывочные движения, пульс в районе глотки, а внутри инквизиция жжёт костры, подчиняя неверных, сгибая непреклонных. Ногти ломаются о стены, хрипы застревают в гортани, смысл искажается, и пошлые смачные звуки соития едва ли достигают ушей. Горячо. Тесно. Пламя разрывает изнутри, он вдавливает напарника в стену, слушая чужой подрагивающий голос, прикусывая плечо, ощущая привкус крови на потрескавшихся губах. Быстрее, быстрее… до ярких пятен перед глазами, до белого шума в ушах, до разрыва сердца в груди. Даже если подохнут — не страшно. На двоих можно и смерть разделить. Перед глазами взрываются звёзды и микровселенные, время не собирается воедино, оставляя не здесь и не там. Быстрее, ближе… на дно. Это под конец свет разлетается осколками, опрокидывает в бездну, срывая дыхание, сметая мир к ебеням — мигом, опустошая всё на своём пути. Еще пара фрикций — до полного изнеможения, едва ли не до отключки. Чужое тело дёргается в руках, находя разрядку, захлёбываясь воздухом, и ведь так и должно быть. Необходимо просто. Лекарство ото всех бед, пусть и на короткий срок. Зато какое приятное. Оба стоят так минут пятнадцать, полуголые, прижатые друг к другу, и лень куда-то уходить, о чём-то думать, выискивать сложности в простых мать его вещах. Пальцы гладят чужой живот, одежда намокла от пота, а им через неделю экзамен сдавать. И похер. Успеют. Сейчас ни о чём думать не хочется. Временное действие их личной панацеи. — Пидор, — устало, на выдохе. — Знаю, — шепчет он в затылок, усмехаясь. — Надеюсь, Тянь не пойдёт по моим стопам.