Суженый

      Вяземский угрюмо сидел, опустив голову, и вглядывался в чарку с мутным вином. Тяжко было на душе у опричника, съедала его изнутри любовь-змея, не давала потешиться да вдоволь на пирах царских погулять. Пьют, веселятся молодцы, а князь сидит нахмурившись. Ни скоморохи его не веселят, ни кушанья не радуют, ни вино не согревает. — Чего, мил друг, сидишь, как мышь на крупу надулся, — звонкий голос прорезался сквозь общий гул, — аль уток недосолили или вино прокисло?       Князь поднял глаза и тут же ухмыльнулся. Кто ж это мог спросить, как не Федька Басманов? Запыхался бедный, ты гляди. Щёки горят, словно он их свёклой намазал, а кудри смоляные непослушные совсем растрепались. — А не твоё дело, — Вяземский отпил большой глоток из чарки, — иди куда шёл.       Фёдор опустился на лавку рядом с князем и, откинув со лба волосы, облокотился на стол. — Совсем ты, Афанасий, белого света не видишь, только под ноги и смотришь, — Басманов покачал головой, — развлечься бы тебе надобно. — И кто ж меня развлекать будет, — князь прищурил глаза, — ты, что ли? — А ежели и я? — Федька придвинулся чуть ближе закинув ногу на ногу. — Мне такие забавы не нужны, — Вяземский ухмыльнулся и покачал головой, — это ты с другими… — Да типун тебе на язык, князь! — Басманов возмущённо вздёрнул брови, а затем нахмурился. — Вот хочешь дело доброе сделать, а в ответ только зло да ругань одна, словно я пёс какой паршивый, — Фёдор обессиленно опустил голову на стол, незаметно одним глазом поглядывая на Вяземского.       Князь же лишь пожал плечами. — Ладно, — Басманов резко поднял голову, — я чего задумал-то, слушай. Ночь-то сегодня не простая, а купальская. А на Ивана Купалу девки-то все у реки собираются, да венки пускают, а после в воду голышом лезут, ей-богу, как русалки. Рубахи да сарафаны поскидывают, косы расплетут и бегом в реку наперегонки. — Да, а мне с этой забавы-то что? — Вяземский поднял одну бровь, — аль я девок не видывал?       Басманов прищурился. — Все девки, как девки, но напела мне птичка, что будет там одна девица, до которой ты охочий, — Фёдор ухмыльнулся, наблюдая за тем, как поменялось лицо князя, — она венок пустит, а ты его лови, да сразу к ней, мол, вот, кто венок схватил, тот и суженый, — Басманов на секунду замолчал, словно задумался, — а коли венок не словишь – не беда, авось ночью да без рубахи милая твоя далеко не убежит.       Вяземский ухмыльнулся. Иван Купала так Иван Купала, авось ночью никто и не заметит, что он пропал куда-то. А ежели и правда Елена там будет вместе с девками хороводы водить да в реке купаться, то уйдёт тоска его беспросветная и перестанет его змея изнутри грызть. Ай да Федька, ай да чёртов сын, ишь чего удумал. А не уловка ли это? Ты глянь, как ухмыляется. Словно зайца собаками на охоте травит. Ой, сильна ненависть к Басманову, да страсть к Елене сильнее. Холодит тревога грудь, а любовь обжигает. И не убежать князю от неё никуда. Если только на поле ратном голову сложить. — Ну так что, — Федька зевнул, прикрывая рот рукой, — пойдёшь со мной? — Пойду, — Вяземский кивнул и, осушив до дна чарку, встал из-за стола.

***

      Ночи летние колдовские. Пахнут они пряными травами да свежим сеном, а вокруг словно пелена голубая, и непонятно, то ли это от костров, то ли сама земля дымится, остывает от жары. Месяц молодой, бывало, спрячется за облаком и поглядывает на всех сверху вниз, а иногда светит ярко и путь указывает. Так и сейчас. Льётся свет серебряный в покои царские, освещает постель его. Да только не спит государь. Кто ж в такую ночь спать будет? Лают собаки в округе, заливаются, да песни звонкие девичьи отовсюду раздаются.       Скрипнули петли, и из-за двери показалась рыжая голова Малюты. — Вот, государь, как просил, ключи, — Григорий положил связку на изголовье и, поклонившись, хотел было уйти. — Постой, Гриша, вот скажи, мне аль я лицом не вышел или стар стал уже? — царь поднялся и сел на кровати, пытливо глядя на Малюту. — Да с чего ты взял, батюшка, — Григорий почесал затылок, — у любого спроси, все как один ответят, что государь наш в расцвете сил своих и дал тебе Господь Бог и ума, и сил с недругами бороться и… — Гришка, не лебези, — Иван встал с кровати и подошёл к окну, — скажи мне лучше, чего сегодня шумно так да весело, праздник какой? — Да, Иван Купала, государь, — Малюта махнул рукой и ухмыльнулся, — испокон веков народ празднует. Девки с парнями через костёр прыгают да в реке купаются. Молодецкие эти забавы, глупые. Да и я, чего греха таить, по молодости, по дурости ходил гулял, — Григорий цокнул языком и закатил глаза, словно вспомнил что-то приятное, — схватишь девку, а она убегает, вырывается, а сама хохочет… — Малюта вдруг понял, что сболтнул лишнего и взглянул на государя, который с интересом слушал его рассказ. — А дальше? — Иван приподнял одну бровь, — Что ж с ней делать-то? — Так ведомо что, — Григорий приободрился, — на сеновал, а там бери её тёпленькую.       Царь ничего не ответил, а лишь ухмыльнулся и продолжил смотреть в окно, а Малюта жался около двери, пытаясь понять какое впечатление на государя произвёл его рассказ и можно ли ему уйти. — Так говоришь, — задумчиво произнёс Иван не оборачиваясь, — забава для молодых только? — Редко там старика аль бабку встретишь, — ответил Григорий, — для молодых. — Так значит, не для меня, — Иван обернулся и снова подошёл к кровати и сел на неё, — как беда, так все к царю, а как праздник, так сижу я один, как сирота горемычная. — Да ты что, батюшка! — Малюта сделал шаг вперёд, — Сдались тебе гулянки эти да девки-распутницы. Говорю ж это дело мальчишеское, глупое… — Так я старик по твоему!? — Иван резко вскочил с кровати, — Так вот что ты мне сказать хочешь, пёс плешивый! Мальчишеское, глупое… Так я тоже молодец! Пока сапоги не сотрутся да кафтан не порвётся! — царь заговорщически посмотрел на Малюту, — пошли, Гришка, не всё мне в тереме сидеть. — А ежели увидит кто? — Григорий с удивлением смотрел на царя, который натягивал на ноги сапоги. — Да кто ж меня узнает? — Иван необычайно весело взглянул на Малюту, — Ночь на дворе, темень, — царь удало подпоясал рубаху и быстро надел кафтан, — ну, идём.

***

— Ты глянь, — прошептал Фёдор, рукой подзывая к себе Вяземского, — в таком виде любая девица на ведьму похожа станет.       И правда ведьмы. Огонь вокруг них трещит, а им хоть бы хны. Задерут рубахи повыше да скачут как белки туда-сюда. Ноги все в земле, а в волосах листья запутались. Ни дать ни взять - нечисть лесная.       А Вяземский с Басмановым знай себе, смотрят издалека, не подходят. Первый свою суженую ищет, а второй стоит да по сторонам смотрит, кабы не заметил их кто. — Ты посмотри, кажись она, — Федька чуть прищурил глаза, указывая на девицу, что молча сидела в стороне, — не хотела идти, да видать, подружки уговорили. У баб-то мысли схожи, они друг за друга и цепляются.       Вяземский пригляделся. И правда Елена! Сидит себе, как голубка в вороньей стае. Голову опустила и вниз смотрит. А на коленях трава всякая лежит, видать, венок плетёт.       И загорелась любовь в душе князя сильнее прежней. Сделал он шаг вперёд, да чувствует, Фёдор его за рукав держит, уйти не даёт. — Чего? — Афанасий вопросительно посмотрел на Федьку. — Ты коней-то попридержи, — Басманов разжал пальцы и устало опустился на землю. — А чего ждать-то? — Вяземский нетерпеливо поднял голову и посмотрел вдаль, — Вот она, любовь моя, пока даётся – бери! — Девок всех распугаешь, и в суматохе пташка твоя упорхнёт, — произнёс Фёдор, проведя рукой по траве, — ты лучше подожди, пока все в воду полезут. Она одна останется, а там уж ты её по-тихому и словишь. — Верно сказано, — Вяземский кивнул, продолжая смотреть на Елену, — подождём.       Фёдор отвернулся, что-то тихо напевая себе под нос. Хорошо сидеть на земле, прохладно. Травы душистые вокруг да цветы ночные. Сорвал Федя один да в руках вертит. Сорвал другой, затем третий, а вот уже пальцы сами венок плетут. И васильки в нём уже синеют, и якобея жёлтая попалась, и колокольчики есть. Стебелёк за стебелёк, листик за листик, веточка за веточку. Красиво да ладно выходит, не каждая девка так умеет. Наконец, достал Федя белую ленточку из-за пазухи, да перевязал ею венок, чтобы не распустился. — Кажись пора, — Вяземский взволнованно посмотрел на девиц, а после на Фёдора, — погляди. — Раз в воду побежали, значит, пора, — Басманов поднялся, держа в одной руке венок. — Точно, точно в воду! — князь перекрестился, — Ну, с богом, — мгновение, и Афанасий уже скрылся в темноте. — В такую ночь не бога вспоминать надо, а чёрта, — пробормотал Басманов и одним глазом посмотрел на месяц, который лукаво выглядывал из-за облаков.       Ай да потеха будет, если царь узнает, как Афонька Вяземский пошёл невесту у реки ловить, словно утку какую. Ай да озлобятся на него земские, коли узнают, как князь за девками подглядывал. Ухмыльнулся про себя Федька. Это хоть и шалость, да только греется его сердце от того, что ненавистный Вяземский впросак попадёт.       Поглядел Фёдор на берег. Огонь горит, девки все в воде бесятся, а ни Елены, ни Афанасия не видать. Нахмурился Басманов. Ай, ну и ладно! Не вышло, так не вышло. Отошёл Федя чуть в сторону, спустился к берегу да пустил венок свой с белой ленточкой по воде. А он плывёт, не тонет. Улыбнулся Фёдор. Значит суждено ему ещё на этой земле погулять, царю послужить, да на пирах его повеселиться.       Ночь хоть и тёплая, да от воды холод идёт. А Федька сдуру кафтан не надел, выскочил из терема в одной рубахе да портах. Зябко.       «Пойти что ли у огня погреться? Девки-чертовки всё равно не заметят, а как из воды выбегать будут, я и уйду» — подумал Басманов, глядя на свет костра.       Вышел он осторожно из-за деревьев. Вроде никого. Сел у огня, хорошо. А жар-то какой! И как до сих пор не потух… Точно ведьмы заговорили. Глянь, какой огонь красный, колдовской, манящий.       Вдруг визги какие-то раздались да девки все на берег побежали. Вскочил Басманов, ломанулся в сторону, да не успел. Схватил его кто-то за руку, а после толкнул, да к земле прижал. — Пусти, бес! — Федька ловко вытащил одну руку, да давай лупить обидчика по морде. Куда попадёт. По носу, по щекам - всё равно, — Я ж не девка, дурень!

***

— Совсем колдуньи стыд потеряли, гляди, — Иван кивнул в сторону огня. — Бесятся чертовки, — Малюта ухмыльнулся, — вели, государь, потеху устроить. — Какую потеху? — спросил царь. — Бабы, они ж как куры, — Григорий кивнул на девиц, — одну испугай – вся толпа побежит. А что если подождать пока они в воду зайдут, а там на них и набежать. Они в суматохе на берег ломанутся да все в воде поспотыкаются, а тут уж и бери любую! — Ладно ты задумал, Гришка, — Иван ухмыльнулся и тут же снова посмотрел в сторону костра, — смотри, смотри, в воду полезли! — Пойдём-ка, государь, поближе подойдём. — А, нет! — Иван звонко цокнул языком, — Иди-ка ты один. Аль задумал, чтобы я тебе девок босоногих в болоте ловил? — царь нахмурился, зло посмотрев на Малюту, и тот тут же скрылся в тени.       Прошёл Иван ниже по течению. Хорош воздух у реки. Холодный да бодрящий. Илом пахнет, а ещё травой и костром. Спустился царь к иве плакучей, что у самой воды росла, да сел под ней. А река перед ним спокойная да тихая, будто один большой омут. Да в омуте том и месяц, и звёзды, и небо всё, и ива та плакучая, под которой государь сидел. Смотрит-смотрит царь на воду, как вдруг заметил, что белое что-то плывёт, извивается. Змея ли? Пригляделся Иван. Венок. Точно венок. Да с белой лентою. И плывёт прямо к иве, будто знает, что там царь сидит. Поднялся Иван, подошёл к самой воде, а ленточка уж у берега вьётся. Подцепил её царь и вместе с венком на берег вытащил.       А Малюта тем временем к реке прошёл, да около воды притаился. Резвятся девки, кто в рубахах, а кто и голышом. Ухмыльнулся Григорий, да как выпрыгнет на них, прямо в воду. — Попались, чертовки! — закричал да схватил сразу двух.       А они верещат, вырываются да на берег бегут сломя голову. Вырвались. А Малюта за ними. Хватает всех подряд, да долго не держит – отпускает, далеко не убегут. А вон одна зазевалась, а кудри-то какие смоляные, должно быть, понравится государю! Хвать её и на землю! А, боевая попалась, с огоньком, ишь как лупит! — Я ж не девка, дурень! — голос-то знакомый. — Да как же не девка-то? — Малюта ухмыльнулся, — На твои уловки-то, красавица, разве что слепой поведётся. — Так ты без глаз, кажись, что молодца с девицей перепутал!       Григорий ослабил хватку и нахмурился. Кудри смоляные, говорите? Малюта убрал волосы с лица и точно – Федька Басманов перед ним. Без одной серёжки, лицо грязное, рубаха порвана, но всё же Федька. — Тьфу на тебя, — Малюта встал и отряхнул кафтан, — куда не пойдёшь, там ты, всем чертям сват. — Сам-то хорош, — Фёдор поднялся, — парня от девки отличить не можешь. — Будешь много болтать, Федюш, — голос Малюты сделался необычайно ласковым, — и языка лишишься, и достоинства своего, и тогда посмотрим, кто прав был, а кто виноват.       Басманов ничего не ответил, а лишь развернулся и быстро исчез в ночи.

***

      Пьют, веселятся молодцы. Кушанья царские едят да вином заморским запивают. Да только Фёдор сидит, куска в рот не берёт да на Вяземского косится. А тот ещё более пригорюнился. Глаза впалые, лицо серое, осунувшееся. Глядит как всегда вниз, да вино горькое пьёт. — Чего ты, Федя, сам не свой? — Фёдор испуганно поднял глаза на государя, но тут же улыбнулся. — Народ всю ночь хороводы водил да песни пел, спать мешал, — Басманов перевёл глаза на Малюту.       Царь понимающе кивнул. — А где ж ты серьгу свою жемчужную потерял? — Иван покачал головой, а затем ухмыльнулся, заметив румянец на щеках Фёдора, — а, впрочем, не суть, у меня новое украшение для тебя есть.       Царь что-то шепнул Малюте и тот тут же принёс венок с белою лентою. Надел его Иван на голову Феде, а тот ни живой ни мертвый стоит. Венок-то его. С васильками синими и колокольчиками. Так это что же получается, Федька – девица красная, а государь – суженый его? — Ну, совсем как девка – в серьгах да цветах, — ухмыльнулся Алексей, смотря на сына. — Не девка, — царь крепко поцеловал Федю в лоб, — а Федора Басманов.