Young hearts, otter minds

      Какие крылья - такой и хозяин. Так часто говорит Ванечке мама-Лида, успокаивающе поглаживая сынка по напряженной спине. Этот самый Ванечка давно знаком с дурацкой системой, но не хочет казаться слабым. Вместо того, чтобы глотать слёзы, он понимающе кивает. Мол, ты права, малознакомая мне женщина. Крылья начали портиться лет с двенадцати. Всё началось с первой «взятой в долг» из родительского сейфа бутылки. Как оказалось позже, с дорогущим коньяком, который стоит дороже, чем собственная шкура. Друзьями стали дешевое курево (никотин занятно поможет скоротать время, Ванюша); первый развязный поцелуй (микробы - ерунда); украденные из продуктовой лавки шоколадные батончики (ничего, ассортимент не ограничивается одними шоколадками); стены домов, изуродованные неумело нарисованными граффити (и что с того, что ты пишешь одни маты?) и многочисленные драки (разбитые костяшки и привкус металла на губах дорого стоят). Хотелось остановиться. Но он не мог. Мальчик нуждался в свободе и остроте ощущений, как в воздухе. Разговоры с родителями, профилактические беседы? Нет-нет, зачем? Закури свою боль, пропей печаль, разрисуй душу баллончиками. Посмотри на себя. В кого ты превратился, мальчик? Он расправляет крылья как раз в тот момент, когда на пол опускается с десяток жестких перьев. Бесполезно. Они загублены также, как легкие курильщика. Светло-коричневые, с частыми прорехами, жутко потрепанные и местами грязные - такие крылья казались юноше мерзкими, неправильными. Обнимая себя ненавистными крылами, Ваня надеялся, что соулмейт сможет принять его таким, какой он есть.        Данечка - мамина и папина гордость, отличник, медалист и вообще ангел без нимба. Но никакими майками, толстовками и пиджаками (глупый) Данечка не мог скрыть от внимательных глаз выбивающиеся из-под ткани белоснежные перья. Они, как казалось брюнету, чуть ли не слепят своей идеальной белизной. А ведь мама-Лида предлагала обоим подогнать под крылья прорези для футболок (чтобы, по её же словам, дома мальчики могли вздохнуть спокойно), на что боящиеся разоблачения подростки синхронно помотали головами. Хрупкий, скромный Даня любил свои крылья. Они были подстать хозяину - небесно-белые, ещё больше оттеняющие мраморную бледность кожи; ухоженные и пушистые, как шерсть кота. Но кроме того - какие могучие! Стоило неосторожно развернуться в старом деревянном доме, как на пол летела посуда и подростку ничего больше не оставалось делать, как под ворчание деда поднимать осколки или уцелевшие столовые приборы. Глядя на языкастого, напористого Ваню, юноша всегда задавался вопросом : «Какие они, его крылья? Смогу ли я когда-нибудь увидеть их?» Ведь новоиспеченный братец до встречи с ним жил на полную катушку, потихоньку вытягивая из родительского кошелька приятно шуршащие купюры. Даня-Даня-Даня. Правильный до челюстного вывиха. При таком пай-мальчике брюнету всегда хочется сделать что-то эпатажное. Выругаться матом, стянуть с себя зауженные джинсы вместе с бельем или, к примеру, увести из-под носа девушку, в которую он так сильно влюблен. Находчивый Ваня давно понял, что ни Ариэль, ни Яна не являются соулмейтами Дани. Крылья не меняли цвет, когда одна из девушек прижималась к братцу. Но дубовый умник искренне верил, что свяжет судьбу с милой Элечкой и будет счастлив. Н.А.В.С.Е.Г.Д.А. Пока Иванов-второй будет стоять в сторонке, обнимая себя дурацкими ветхими крыльями.       Что чувствовал Ваня, глядя на аккуратные белоснежные перышки, выбивающиеся из-под футболки брата? Виток зависти, пожалуй. Идеальный мальчик с идеальными крыльями и кристально-чистой душой. И сам Ванечка, эдакий мажор-разгильдяй с крыльями, которые кто-то однажды изъял из грязи и всучил владельцу. Что ещё? Ненависть. Прогорклый привкус на языке, очень невкусная штука. Почти такая же неправильная, как крылья Вани. Ведь родители специально запихнули сыновей в одну комнату, чтобы «мальчики сблизились», не о какой ненависти и речи идти не может. Но для хулиганистого Ванюши все рамки и ограничения - глупости. Так ведь? Ещё? Удивление. Ведь Даня влетел в его жизнь внезапно и тут же закружил своего братана в вихре интересных приключений. Если в случае с родителями или очередной девушкой приходилось включать голову (хоть иногда); то всем поступкам, связанными с братцем, нашлось только одно объяснение - Д. А. Н. Я. Желание вовремя подколоть, поддержать и по-братски похлопать по плечу начало двигать Ваней через пару недель после того, как к ним приехали погорельцы Ивановы. И любовь. Не ту секундную заинтересованность с последующим выбросом окситоцина и дофамина в виде так называемых «бабочек», которую Ваня испытывал, целуя очередную оторву. Ведь с Данилой хотелось, как в глупых романтических мюзиклах, держаться за мизинчики, шествуя по пустынной улице; находить мелочи в угловатых чертах лица - считать веснушки, искать пигментные пятна в радужке; подшучивать над Элькой и Янкой за глаза; хрустеть последними в доме карамельками; запечатлять рассветы на новенький полароид и... чего только не хотелось, на самом-то деле.

***

— Братан, мне крылья дали. Я теперь летать могу. — восторженно бормотал Ваня, не отрывая взгляд от монитора. — Если ты забыл, крылья у любого человека появляются на втором месяце жизни, — пояснил Данил, на что новоиспеченный братец с чувством закатил глаза. — Уу, ботан. — в своей привычной манере протянул он, сразу же подняв руки в примирительном жесте, — тише-тише, ты ещё с Янкой успеешь пар повыпускать, у вас вся жизнь впереди, — брюнет дружелюбно похлопал по спине донельзя смущенного юношу. Крылья братца вспыхнули нежно-розовым светом, но через несколько секунд цвет стал прежним, — ладно, бывай. Я завтракать полетел. Как остынешь, тоже приходи. Подросток быстро ретировался. Брошенная ласковой рукой подушка, врезавшись в дверь, обиженно шлепнулась на пол. — Придурок, — донеслось вслед закрывающейся дверце.

***

       Даня любил свои крылья. Он чувствовал себя не таким худым и хрупким, когда расправлял их. Всем своим существом мальчик ощущал, что ни в коем случае не должен запятнать пушистые перышки. Крылья не заменили ему друзей или домашнего любимца, но стали неотъемлемой частью жизни - оружием, олицетворением мечты и даже причиной стыда и стеснения. Данечка прекрасно помнил тринадцатилетнего себя в тот день - щуплого ребятенка на обычном уроке физкультуры, игру в волейбол, ослепительно белые шорты одноклассниц и надрывающийся свисток. Гром грянул после. Особенно громкий и протяжный свист объявил об окончании занятия. Усталые и чрезвычайно довольные собой после удачного матча школьники поспешили в раздевалки. В мальчишеской гардеробной было шумно, одноклассники безостановочно галдели то о собственных проблемах, то о прошедшей волейбольной партии, то о соулмейтах. Для Данила тема соулмейтов была особенно тягостна - у подростка не было даже девушки, чего уж говорить о человеке, с которым придется провести всю жизнь. — Она оказалась такой... — Да-да, а помнишь, что было во вторник? — Почему физичка так много задает? — Кто-нибудь успевает переводить этот... — Мы ещё успеем подумать. — Еду в Магадаан! Даня, воспользовавшись моментом, под шумок снял футболку и принялся аккуратно её складывать. Голоса смолкли. Он обернулся. С десяток удивленных лиц уставились на его огромные крылья, закрывшие всю спину. Раскрасневшийся юноша отвернулся и вновь занялся своей одеждой. — Второй Иисус... — благоговейно выдохнул кто-то. — Брось, он просто пришил себе чужие крылья, — крякнул второй. — Думаешь, финансы матери и отца-алкоголика позволили бы провернуть целую операцию? — ужаснулся третий. — Довольно. — прервал дискуссию новый голос. Не прошло и пары секунд, как Даня почувствовал на плече твердую руку. — Скажи, они у тебя что, вместо друзей или родственников, крылья-то твои? Такие ухоженные! Выглядят лучше, чем твой папаша. Или ты просто не хочешь стать посмешищем для своего соулмейта? Ах да, у тебя же его нет. Заметь, что с такими пай-мальчиками, как ты, ни одной девчонке неинтересно. — Почему сразу девчонке? — спросил Иванов, обернувшись в пол-оборота. — Аа, так ты у нас гей. Ботаник-гей - это ново... — протянул обидчик, зло усмехнувшись. Многочисленные голоса начали улюлюкать. Они смеялись. Столько людей сейчас окружали его, но ни один из них не собирался прийти на выручку. — Замолчи! — вспыхнул Данила, расправив крылья, — мы не выбираем тех, с кем нам суждено идти бок-о-бок всю оставшуюся жизнь! — с этими словами он взмахнул крыльями. Созданный взмахом мощный поток воздуха снес острого на язык одноклассника. Тот с диким воплем врезался в шкафчик с обувью, сильно ударившись головой. После раздули жуткий скандал. Матери мальчиков орали друг на друга добрых полтора часа. Сначала - заученными фразами, а потом достали из словарного арсенала словечки похлеще. Лидия Семёновна, будучи женщиной умной и простой, схватила в охапку Даню и, гордо подняв нос, ушла прочь, не забыв сказать напоследок пару ласковых школе и любимому пед. составу. Даня не столько жалел о содеянном, сколько начал в последствии стесняться своих крыльев. Вороша прошлое, он думал : «Что, если бы в тот момент Ваня оказался рядом?...»

***

       Не страшно стесняться своих крыльев. Страшно - так запросто, без оглядок и сожалений, привязаться к юноше, такому безалаберному и безответственному, как Иванов Ваня. Постоянно проверять, сделал ли незадачливый братец домашку, правильно ли питается, не ползает ли по всяким порно-сайтам и с наступлением зимы каждое утро накрывать его своим одеялом, осторожно подоткнув под бока, чтобы было теплее - как основные из обязанностей. Взамен получать стебные комментарии и чувствовать чуть теплые ладони на своих угловатых плечах. У Вани крепкие и надежные объятия, самый острый язык и чертовки очаровательные глаза - это Даня знал наверняка. Мальчику-умнице нравятся черные гелевые ручки, точные науки и Ваня. Он отказывается принимать последний факт, но обмануть себя самого с каждым разом было всё труднее. Юноша чувствовал себя одержимым дурачком.

***

Не стыдно - бояться своих крыльев. Плохо - полюбить ботана. Смотреть, чтобы его не задирали другие. Чувствовать, когда необходимо обнять или похлопать по спине. Почти каждую ночь слышать, как тихо он плачет, уткнувшись носиком в подушку. С рассветом пересчитывать каждую веснушку. Прислушиваться к каждому вздоху спящего Дани. Снова и снова видеть, как он закрывает ладонями лицо во сне, будто пытается спрятаться от внешнего мира. Бережно вести рукой по плохо спрятанным перышкам и задыхаться от внезапно нахлынувшей ответственности и... нежности? (вздор) Вредный мальчик-мажор оказался внимательным даже к таким незначительным деталям. Такой же хрупкий, как его крылья. Но он ведь никому об этом не скажет, верно?

***

Ночь уступает место предрассветным сумеркам. Очертания окружающего мира медленно проступают в неярких солнечных лучах. Ваня сидел около распахнутого настежь окна, изредка переводя взгляд на сопящего братца, который только что смешно сморщил носик и плотнее укрылся пуховым одеялом. Брюнет улыбался, осторожно перебирая струны новенькой электрической гитары, позволяя легкому порыву ветра трепать свои непослушные волнистые волосы. Ваня не мог назваться меломаном, будучи преданным исключительно року. Но сейчас он дал себе слабину, тихо наигрывая так называемые «сладкие песни». Этот «концерт» юноша запомнит явно надолго. Он не мог думать ни о чем, кроме очередного баррэ на пятом ладу. Мягко постукивал по гитарному корпусу, если того требовал ритм. Слегка фальшивя на припевах, он тихо пел в предрассветной тишине. Но тут на кровати шевельнулось большое одеяльное чудовище и у Вани сжалось сердце. Запутавшийся в одеяле Данил сонно брел к нему, протирая заспанные глаза. — Который час? — пробормотал он, освобождая себя от тканных пут. — Четыре часа утра, — отозвался Ваня, продолжая так же тихо наигрывать очередное соло. — Вань, — вкрадчиво и мягко начинает Даня, — тебе не спится? — Такой рассвет нельзя пропустить. — уклончиво ответил брюнет, взглядом приглашая братца присесть рядом. — У тебя неплохой голос, но ты нехорошо сфальшивил в "Нервах". — Подслушивал? — нервная усмешка, — кто бы говорил, влюбленная ты школьница! — поймав на себе удивленный взгляд, Иван продолжил, — ты, конечно, пацан умный, но не настолько, чтобы постоянно стирать историю браузера. Я, честно говоря, надеялся на странные музыкальные вкусы, но не столько же Земфиры и Марселя за один вечер! Ты постоянно переслушиваешь их альбомы, так и влюбиться недолго. — Так я... уже, — развел руками Даня, густо покраснев. — Слишком с тобой сложно. Рыдаешь в подушку по ночам; слушаешь песни, в которых либо вечная любовь, либо кто-то умирает; вместо того, чтобы рассказать МНЕ о том, что случилось. Братан называется. — обиженно надул губы брюнет, отвернувшись к окну. — Ну, Вань. — снова зовет Даня, осторожно трогая за плечо. Иван передергивает плечами, накрывает данину ладонь своей и снова начинает петь. Юноша смотрит на него ошарашенно, но не перебивает, внимательно слушая, прожевывая каждую пропетую ноту. На строках : «Keep me from the cages under the control* Running in the dark to find East of Eden», Даня понимает, что влип. На втором куплете Ваня тащит братца на середину комнаты и начинает кружить в неком подобие вальса, не переставая петь. Сейчас. В комнате, заботливо освещенной редкими солнечными лучами. Они танцуют. Даже не думая остановиться. Очарованный голосом и происходящей ситуацией, Даня не думает оказать сопротивление, полностью доверяя партнеру. На особо высоких нотах песня оборвалась. Несколько сумасшедших секунд Ивановы смотрели друг другу в глаза, думая, что молчание всё-таки — золото. — У меня будет только одна просьба, — тихо сказал брюнет, отпустив холодные ладошки стоящего напротив мальчика. — Ты сегодня не перестаешь меня удивлять, — кротко улыбнулся Данил, — и что же за просьба? — Разденься. В предрассветной тишине голос прозвучал особенно громко. Даня судорожно сглатывает, поднимая непонимающий взгляд на братца. — Я хочу посмотреть на них, — объясняет Иван, и скользит рукой вниз, к длинным пальцам пай-мальчика. — На твои крылья. — Тогда у меня к тебе такая же просьба. — Даня старается держать уверенный голос и спокойное лицо, но у него не получается. Он мелко дрожит, нервно теребя пальцами края длинной майки, как вдруг чувствует, что большая и теплая ладонь мягко отнимает руки от ткани. Ваня выжидает минуту. Мучительно длинную минуту. Скоро не будет никаких тайн и секретов. Остается только чуть-чуть подождать. Даня не выдерживает первым - он подлетает к брюнету, в порыве срывая толстовку через голову. Иван, не ожидавший нападения, плотно прижал крылья к спине. — Какой нетерпеливый, — заулыбался он, максимально медленно стягивая с юноши майку, шаря чуть теплыми ладонями по впалому животу, лестничке ребер и аккуратной линии ключиц. Он снова ловит данины тихие вздохи, явно наслаждаясь происходящим. На пол сначала летит безразмерная кофта Вани, а следом за ней отправляется и серая борцовка. Тело Дани напоминало идеально сконструированную статую. Такое хрупкое, белое. Хотелось дотронуться до острого кадыка, мягко поцеловать россыпи веснушек на плечах. Хотелось, чтобы он чаще ходил вот так - обнаженным по пояс, по собственному желанию, а не по просьбе. — Красивые, — завороженно шепчет Ваня, бережно оглядывая белоснежные перышки, — в отличии от тебя. — Кто бы говорил. — Данил быстро становится за спину юноши, — у тебя крылья, как у дьяволенка, — он мягко кладет на них руку, обводя редкие перья, — Ой! — юноша испуганно отшатнулся, не говоря больше ни слова. — Что, их вид испугал тебя? — ухмыляется Иван, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. — Нет, — пролепетал Даня. — Они... горят! — Что? — неверяще переспросил брюнет, — ты хочешь сказать... — Мы соулмейты? — Даня почувствовал, как земля уходит из-под ног. Вовремя подоспевший братец мягко подхватил его за талию и усадил в кресло. — Поздравляю, ботан. Теперь нам куковать вместе до конца наших дней, бадум-тсс. — отшучивается Ваня, присаживаясь рядом и мягко проводя по крыльям братца, с трепетом обводит перышки, которые с каждым прикосновением окрашиваются в разные пастельные тона. — Но я думал, что я и Эля... — Ты чо, реально поляну не сечешь? — резко прерывает Ваня, притягивая к себе трясущегося юношу. Обнимает хрупкого Даню своими ветхими крыльями, обвивает руками тонкую талию, — никто не любит тебя так сильно, как я. Тишина. Звенящая и ужасающая. Грязные уродливые крылья на голой спине. Потому что так нужно. Теплые руки на холодной мраморной коже. Ваня ругает себя за беспечность и резкость, но пока не чувствует, что на грудь летят одна за другой прозрачные слезинки. — Данёк? Ладно тебе, брось. Я не собирался тебя обижать. — начинает оправдываться брюнет, как вдруг замолкает, будучи прерванным несдержанным всхлипом, — это не те слезы, которых надо стесняться. — Я знаю. — дрожащим голосом отвечает Даня, обнимая своего соулмейта в ответ. — Знаешь, что должны сказать друг другу родственные души? — улыбается Ваня. Он подцепляет пальцами подбородок юноши, заставляя смотреть на себя. Данила стыдливо отводит взгляд и тихо шепчет : — Я думаю, что влюблен в тебя?... Он слышит тихий смешок и ощущает обжигающее дыхание напротив себя. Прежде, чем Ваня придумывает, что сказать, Данила зажмуривается. — Ответ засчитывается, влюбленная школьница, — медленно произносит Иван. Даня чувствует шершавую ладонь на своей щеке и легкий поцелуй в уголок губ. И больше ничего. Он открывает глаза и видит перед собой серьезного Ваню, в глазах которого плясали чертики. — Не хотел спугнуть момент, — хихикнул брюнет. Даня закатывает глаза и резко притягивает его к себе за плечи. Слегка наклоняет голову в сторону и порывисто накрывает ванины губы своими. Оба знают наверняка - сейчас нельзя уступать друг другу. Брюнет обхватывает смущенное лицо юноши своими ладонями, мягко проходясь большими пальцами по щекам. Даня покорно льнет к нему, стараясь прижаться ближе, будто надеясь забрать то тепло, которое излучал Ваня. Трепетно сминая податливые губы, Ваня чувствовал себя нужным по отношению к этому хрупкому пай-мальчику. Даня перехватывал инициативу изредка, в отместку кусая братца за нижнюю губу. Они тщетно пытались украсть друг у друга хоть частичку кислорода. Задыхаясь от неправильности сложившейся ситуации и от привязанности друг к другу, сегодня подтвердившейся соулмейтством, они чувствовали, что предрассветные сумерки - лучшее, что придумала природа. Спустя несколько мгновений, юноши оторвались друг от друга, тяжело переводя дыхание. Первым заговорил Ваня : — Данёк, ты целуешься со страстью молодого самца бабуина. — он засмеялся, получив подзатыльник от братца, — обещаю, что научу целоваться по-нормальному. В дверь постучали, Ивановы встрепенулись и побежали к вещам. — Мальчики, у вас всё хорошо? — заботливо спросила мама-Полина из-за двери. — Да! — проорал брюнет в ответ, на ходу подмигивая Дане, — лучше не бывает. — сказал он уже тихо, сжав данину ладонь в своей.

***

Лидия Семёновна запевала блатные песни этим же вечером, перебирая струны акустики. — Идите к нам, — позвали родственники, на что застывшие в дверях мальчишки покачали головами, многозначительно переглянувшись. Ваня осторожно обхватил данин мизинчик своим, про себя подтвердив, что руки у мальчика-умницы всегда холодные. Ничего. У Вани в запасе ещё много времени, чтобы согреть ручки своего соулмейта.