Pieta

      Первое, что он сделал, когда очнулся – бросился искать его палату. Выбеленные стены больницы плыли, пол извивался, а он то и дело натыкался на двери или спотыкался, наугад выбирая направление. И каждый раз, заглядывая в окна палат, он все надеялся увидеть его, но нет, в больничных койках лежали другие герои или случайные жертвы той катастрофы. Он видел их окровавленные повязки, свежие швы и обожженную кожу и его сердце заходилось в бешеном ритме, заглушая остальные шумы. Он знал, что и сам отмечен боевыми ранами - правую половину лица, скрытую повязкой, все еще жгло, и видел только левый глаз, но все это быстро забывалось, когда в очередной раз его не оказывалось в палате.       Он долго петлял в лабиринте коридоров, чувствуя, что каждый следующий шаг дается все тяжелее – гнавшая его вперед тревога грозила перерасти в парализующее отчаяние. Люди все чаще оглядывались на бледного парня, шатавшегося от стены к стене, но он не обращал на них внимания. Он даже забыл о том страхе и неловкости, что испытывал в толпе – сейчас для него не существовало никого. Только он сам и эта бесконечная череда палат, среди которых никак не получается отыскать нужную.       И все же он ее нашел. Через приоткрытую дверь виднелись несколько людей в халатах, среди которых промелькнула светлая макушка. Тамаки выдохнул: он слышал голос Мирио, который что-то обсуждал с докторами, видел его без проводов, трубок и автоматов. Беспокойное сердце начало успокаиваться, и все, о чем он мог сейчас думать, сводилось к простым мыслям: он здесь, доктора рядом и уже сделали все, что было необходимо. Значит, все хорошо. Все закончилось.       Он встал у двери, ожидая, пока уйдут врачи - не хотел лишний раз попадаться им на глаза. Ему не был слышен их разговор - слова тонули в общем гуле больницы, в стонах больных и вздохах здоровых. Но ждать пришлось недолго: шаги приближались, а голоса стали громче – доктора остановились у порога. Тамаки прижался к стене, вслушиваясь в их слова и пытаясь собрать услышанные обрывки фраз в целостную картину, но они никак не подходили друг к другу и к Мирио в целом. «Вернуть», «никогда», «без причуды» и «не сможет» - какой в этом может быть смысл? Но вот дверь открылась, и он четко услышал последнюю фразу: - ..если к нему когда-нибудь и вернется его причуда, то это будет не наша заслуга. Тут мы бессильны.       Люди в белых халатах вышли из палаты и понеслись дальше, к другим пациентам. Они не заметили сползшего по стене Тамаки. А он не заметил, как перестал дышать.       Он ждал, ждал, что Мирио сейчас рассмеется над нелепой шуткой врачей и легко проведет рукой сквозь железные прутья кровати, доказывая, что все в порядке.

Кому?

Ждал даже отчаянных криков или злых слез, упреков и обвинений.

За что?

Но не этой безнадежной, оглушающей тишины.

Почему?

Он не знал, как потом добрел до своей палаты. Помнил только неестественно прямой силуэт друга, сидящего спиной к двери, и тихий звон, охвативший шумный коридор больницы.

Почему он..?

      Тамаки смог набраться смелости только на четвертый день. Ему сняли повязки с лица, сказав, что все быстро заживает, но боль еще некоторое время помучает. Он не стал говорить, что уже не чувствует ее. Уже как четыре дня не чувствует.       Вряд ли Тамаки смог тогда запомнить наугад выбранный путь, но в этот раз найти нужный коридор получилось довольно быстро. Гораздо дольше он топтался перед дверью палаты, пытаясь найти правильные, нужные слова, но ничего подходящего на ум не шло. Ему было мало этих четырех дней, чтобы понять, чтобы разобраться, придумать, что делать, как помочь. Чтобы поверить во все это. Чтобы принять. Но ждать дольше он не мог – каждый раз, когда перед его глазами вставал образ друга в тот день, Тамаки готов был бежать к нему в ту же минуту, хотя бы для того, чтобы просто быть рядом, как это было до сих пор. И будет.       Тамаки толкнул дверь. И застыл на пороге, неуверенно заглядывая внутрь. -Тамаки? Чего мнешься, заходи!       Звонкий голос друга расколол царившую тогда в палате тишину на тысячи осколков. Вот только они не исчезли, а будто разметались на полу палаты – Тамаки казалось, что он чувствует, как с каждым шагом они впиваются все сильнее, и сильнее, возвращая это странное, забытое чувство боли.       Мирио встал ему навстречу, разглядывая с головы до ног. Задержался на шраме, вынудив друга тряхнуть головой, чтобы прикрыть его волосами. Поймал его застывший взгляд и улыбнулся. -Не смотри на меня так. Пусть и без причуды, у меня еще есть силы сражаться. Смотри, я все так же легко могу тебя поднять!       Мирио сделал шаг, сокращая расстояние между ними, и, обхватив Тамаки, приподнял, удерживая. Действительно легко.       Мирио делал так и раньше – когда хотел подбодрить Тамаки, когда не мог сдержать радости и хотел поделиться ей с другом. Сначала Тамаки тушевался и пытался вырваться, но вскоре привык к таким его жестам, они стали для него привычными и всегда действовали безотказно – после неловкого смущения приходила воздушная легкость, от которой кружило голову и перехватывало дыхание.       Но сейчас Тамаки продолжал смотреть на друга с беспокойством. Пусть и сверху вниз. Он прекрасно знал сияющую улыбку Мирио. Его добрую, уверенную и искреннюю улыбку. Та, что он из последних сил пытался держать на лице, была лишь ее тенью. И от этого становилось еще больнее. Мирио все еще держал его, смотрел в глаза и улыбался, пытаясь тем убедить друга, что все хорошо, и ему не нужно так волноваться. Не отводя взгляда, Тамаки протянул руки к его лицу, отвел со лба упавшую светлую прядь, наблюдая, как постепенно его мака дает трещину, тускнеет улыбка Мирио. Лохматые волосы, побледневшая кожа, больничная одежда – все это так не шло его другу, тому, кого он привык видеть рядом с собой на протяжении последних лет. Они изменили его до неузнаваемости, но все же это был Мирио. Его Мирио. И Тамаки обнял его, прижав светлую голову к своей груди. А когда руки, державшие его, задрожали, сжал так сильно, как только мог.       Ноги Мирио подкосились, он упал на колени, утянув за собой и Тамаки. Он ни на секунду не отпускал его, и только крепче прижимал дрожащего друга к себе, стягивая и комкая ткань одежды. Рубашка Тамаки промокла, он и сам уже не мог сдержать слез: злосчастные осколки добрались до сердца, обнажая его и нанося свежие раны. Высвобождая всю накопившуюся боль. Он слышал, как тихо подвывает ему в плечо Мирио, чувствовал, как тот впивается пальцами в кожу, оставляя на ней синяки и царапины. И сильнее прижимался к нему, желая перенять хотя бы часть его боли.       Горло сдавило, и дышать получалось через раз, и все же Тамаки смог выдавить еле слышный шепот: -Мы что-нибудь придумаем, и все будет как прежде.       Но, подумав немного, добавил еще тише: -И даже лучше.       Он сам никогда не умел подбадривать и говорить нужных слов, но ради Мирио был готов даже на такие неумелые, смущающие попытки. Поэтому мгновенно покраснел, услышав в ответ такой же срывающийся, тихий, но по-прежнему звонкий голос: -Конечно.