Стекляшки

      – О, еще одна в расход.       У Хэнка она летит со скоростью света и почти буквально. Осколки пестрого крошева бывших салатниц или чашек — вторых в основном — где еще остались недомытые следы зернового с сахаром, можно найти под столешницами или в стыках плит, реже — в ворсе ковра и совсем почти никогда — возле входа в спальню. Хотя, быть может, если бы он нарочно целился в косяки, и в этой комнате была бы стеклянная пудра годов.       Объемный цветок с пчелой отлетает под тумбочку со столовыми приборами в верхнем ящике, а остальная часть сахарницы крупными черепками катится по полу дальше от ног лейтенанта. Коннор замирает в неестественной позе и, неожиданно спохватившись, заторможено охает и резво отшатывается. Его реакция опаздывает на несколько секунд хотя бы потому, что угрозы не было как таковой, но эмоционально ближе воскликнуть. С опозданием, конечно.       — Благодарю, что не синяя с динозавром.       Коннор давит из себя слова нарочито спокойно, хотя уверен, что вновь переусердствовал. Дергаться — не его предназначение, однозначно, решает он для себя, но после кривит подобие раздосадованности на лице. Хэнк вздыхает еще глубже, со свистом выдыхая спертый воздух с мелкими пылинками. Он все еще не заменил заедающую ручку на ближайшем окне, помещение от этой задержки жалобно сопит какими-то затхлым воздухом с привкусом не то хлеба, не то порошковой глазури на кексах. Андроид хмыкает, выпрямляется.       Тянет руку к металлической стойке с чистыми тарелками и цепляет за слегка ободранный угол вафельное зеленое полотенце с тремя полосками внизу. На каркасе поверх серебристого стоят две супницы и несколько плоских тарелок с ровным краем и золотистой каймой. Уже сухие и чистые. У салатницы, стоящей впритык к стене, сколота подставка на матовом днище — Коннор абсолютно уверен, что кусочек валяется где-то под правым подлокотником дивана. Он сам уронил ее. Во имя науки, естественно.       — Все еще можно практично использовать солонку как сахарницу, — парень вскидывает плечи и неловко тычет пальцем в сторону стола.       Молчание вспыхивает зажженной спичкой и мгновенно затухает от громкого хлопка ладонью по бедру. Андерсон сгибается пополам. Хэнк начинает смеяться, запуская пятерню в светлые волосы и треплет собственную седину. Коннор клонит голову и сдавленно пытается усмехнуться.       — Пиздец, и однажды утром будет сладкая яичница или сахарный горелый омлет, — лейтенант машет ладонью в неопределенности, — жир на джинсах затрется в карамельку.       Коннор замирает, сведя брови. Он напряженно пялится на мужчину, раззадоривая того еще сильнее и, скривив рот совсем естественно выдает лаконичное «э?». Хэнк начинает икать от приступа накатившего смеха вновь, и отчаянно в мыслях твердит себе, что над детьми нельзя смеяться, и вообще психология с форумов и из электронного журнала с броскими заголовками херни не скажет, но кажется это уже нервы сдают.       — Да ладно, — мужчина хихикает, закусывает губу от веселья, — одной склянкой больше или меньше, зато шкаф легче стал.       Коннор ведет головой и поднимает брови:       — Оу, да, — он выдерживает секундную театральную паузу, — логично.       Хэнк задыхается. ***       У Коннора своеобразные представления о романтике со всеми ее ароматными изысками и визуальными приукрашиваниями. Он незаметно наполняет пустующие части дома керамическими горшками с сайта строительного магазина, закрепляя их повыше в попытке защитить от острых зубов Сумо мягкие листочки. От растений после полива тянет сырой землей и нежным ароматом вечернего благоухания. Микро ботанический сад в необожжённой глине с поддоном.       Он размещает маленькие светодиодные лампочки, защищая их словами про недостаток солнечного света, но Хэнк ни разу не замечает их свечения в пасмурные дни. Он и вовсе их не видит, позволяя андроиду обустраивать свою четырехстенную крепость, перерождая каждый уголок.       В пятницу вечером Коннор сбегает домой пораньше из прогретого солнцем здания департамента полиции, ссылаясь на прогулку с псом по сумеречной улочке прямиком до ветеринарной клиники. Андроид в красках расписывает Андерсону все предстоящие прививки, разномастные ежегодные осмотры для домашних животных, используя медицинскую мудреную терминологию, звучащую как изысканные матерные обороты в половине случаев. Хэнку тепло на душе от приторности этой домашней семейной обстановки во всех действиях, и он спокойно заканчивает дела в приподнятом настроении.       Подъезжая к дому он отмечает темные зашторенные окна, сквозь которые не проглядывается ни намека на движения. Мужчина глушит мотор, подхватывает из багажника планшет-папку с файлами из допросной и куртку, поднимается на деревянные пыльные ступеньки перед домом и выуживает ключи с заднем кармане. Они бряцают и ловят отблески фонаря на изгибах.       За распахнутой дверью темно, и Хэнк настораживается, внимательно прислушиваясь к ощущениям. Он видит кроссовки Коннора в углу, аккуратно выставленные и зашнурованные, и теряется на секунду, раздумывая над такой мертвой и удушающей тишиной. Сбрасывает обувь, кидает в сторону куртку и рабочие файлы, небрежно сваливающиеся на пол грудой вещей, и шагает за поворот.       Он удивленно вздыхает и зависает, не успев ничего сказать. Разглядывает спальню, залитую теплым свечением и приятным ароматом лилово-бордовых цветов, скользит глазами по расписным горшкам, стоящим повсюду и мерцающим лампочкам в густой листве. Коннор сидит спиной ко входу, поджав под себя ноги, и осторожно вскрывает вино штопором с черной ручкой. Он оборачивается с мягкой улыбкой на губах и мигающим желтым диодом на виске.       — Я оставил Сумо у Маркуса на вечер, если что, — он неловко мнется, поднимаясь.       Хэнк сгорает изнутри от прилива тягучей нежности, такой прекрасной и необъятной, и в два шага подрывается к парню, прикасаясь губами к его скуле. Ведет ими ниже, натыкаясь на чужую улыбку, и прижимается в невинном чмоке на секунды. Прикусывает, оттягивая нижнюю, и углубляет поцелуй, пальцами ведя по затянутой в собственную толстовку спине вниз и ныряет под одежду. Коннор обхватывает его лицо побелевшими ладонями, оголяя основу, почти вскрывая душу об чувства как консервным ножом.       Подтягивая парня на себя, Хэнк огибает стол с изящными бокалами, жмется ближе и стягивает с него верх, откидывая плотную тряпицу в сторону. Слышится треск завалившейся керамики и шорох рассыпавшейся земли по паркету. Черепки необожженной глины скребут пол и затихают. Коннор сдавленно смеется, отрываясь, и утыкается лбом в шею. Андерсон бурчит, заваливаясь с ним на покрывало, и путает ноги, обхватывая сильнее, переплетая пальцы, и улыбается нелепости тоже.       Страсть вновь вытесняется нежностью, и они целуются сквозь натянутые ухмылки, проводя ладонями по оголенным телам, прижимаясь и касаясь с легким трепетом. Коннор дрожит и напрочь забывает про разбитый горшок с ощущением губ под челюстью и пальцев между бедер. ***       На утреннем совещании — кажется, планерке — лейтенант хочет исключительно заткнуть уши осколками или забаррикадировать место за длинным столом конференц-зала жухлыми картонными коробками с кучей бумажной волокиты со склада. Может из архива, но, ему вспоминается, как он сам задвигает глупые папки желтого цвета в металлические ящики, а вот их таскать с цокольного этажа до места — дело убого проблематичное, как пончик без карамели — вообще просто хлеб с дыркой посередине, а не пончик.       Коннор отважно встает с места, скрежетом ножек обыкновенного стула пронзительно врезаясь в слух и приковывая к себе сонные взгляды четверти департамента, оценивающе проскальзывающие по его аккуратному виду — утром Хэнк кричал ему 12 минут и 28 секунд об освобождении ванной комнаты, которая лишь одна не проветриваемая нормально и единственная на весь дом. Андроид упорно стоял на своем, выкрикивая в ответ: «уже опоздали на бизнес-завтрак, лейтенант, я причешусь с вашего позволения!»       Сейчас Коннор чувствует скребущую недоговоренность и надеется исправить положение.       Парень движется по направлению к затемненной двери. Петли едва слышно вжикают, но автоматический замок все равно работает бесшумно, защелкиваясь за ним. На белой поверхности пара разводов прямо у ручки. Кухня пустует, звенит тишиной и перемигивается огоньками на корпусе кофейного аппарата. Коннор щелкает переключателем, устанавливая в выемку графин, и старается рукой нащупать банку с молотым, закупоренную крышкой от пластмассовой упаковки джема с ягодами.       Он удивленно поднимает голову, не обнаружив и намека на тару, а графин, блестя прозрачным боком, летит на однотонную плитку с метровой высоты, оглушающе гремя от удара рассыпанными кривыми стекляшками.       — Остается заливать кипяток прямо в рот, — Хэнк хлопает за его спиной и сарказм приторно сочится темно-зеленой издевкой.       — Произойдет денатурация белка, и ваш язык необратимо утратит естественную форму, — андроид оборачивается, хмуро заглядывая в глаза исподлобья, — будет проблематично пользоваться им во время поцелуя.       Хэнк вымученно стонет, произнося под нос что-то в духе: «избавь меня от этих приятных подробностей», а потом наклоняется к нижним шкафчикам с дверцами без доводчиков. Раскрывает замызганные изнутри створки, громыхает сдвигаемой посудой и вложенными друг в друга стаканами, а после, наконец обнаружив колбу бывшего френч пресса с зеленой ручкой и потрепанной гравировкой на боку «осторожно, горячо», с размаху ставит ее на столик.       Повидавшее множество горячих напитков донышко не выдерживает и идет трещинами по всей поверхности. Преломляющийся свет бликует зеленовато-желтым и салатовым. Хэнк многозначительно молчит, задрав голову, и, хмыкнув, резко тянется ладонью к затылку, сметая локтем несколько цветастых чашек с полки.       Пол покрывается блестящим слоем мутных и непрозрачных разноцветных кусочков с неровными краями. Две ручки откололись целостными, и Андерсону думается, что они сошли бы за абстрактную композицию для института искусств Детройта, но молчит, разглядывая ботинки в стекле. И свои, и Коннора.       — Хочу сказать в свое оправдание, что учился у лучших, — андроид спокойно и непринуждённо отодвигает пяткой крупные остатки бывших прозрачных сосудов, расчищая себе проход к столику.       Хэнк согласно угукает:       — Но учителя еще не превзошёл.       Внезапно он морщится и как-то наигранно, будто нарочито медленно и криво, прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу. Лейтенант закрывает глаза, качает головой из стороны в сторону произнося губами: «вот же срань» и вздыхает. Коннор, недоуменно наблюдающий за разыгранной партией из камерного театра, замер на месте, придавливая подошвой один из темных осколков с остатками узора из вензелей. Хэнк разводит руками и изламывает страдальчески брови.       — Мы же только что оставили брата твоего меньшего без работы, — голос под конец дает петуха в ответ на смятение и, секундой позже, возмущение, на лице Коннора.       Хэнк давится смешком, подымаясь на ноги, и, отряхнув загиб штанин внизу возле шва, трясет руки, смахивая невидимую пыль. Забыв и забив на разбор полетов в виде нудного и сонного раннеутреннего совещания в затхлом зале с кондиционируемым воздухом, он тянет андроида к выходу, попутно рассказывая про забегаловку с самым ароматным айриш-кофе в округе и «тот факт, что тебе не нужен хавчик совсем не подразумевает запрет наслаждения запахами и уютом».       Коннор поудобнее перехватывает теплую чужую ладонь и умалчивает про виски в составе упомянутого приятного кофейного напитка. ***       Они разбивают стакан капучино, столкнувшись с официантом в темной форме и бейджиком — вся молочная пенка у Коннора на пиджаке и у Хэнка на куртке.       Пока Андерсон отмывает в туалете их одежду, в надежде, что на сладкие разводы не налипнет другая грязь в течении долгого рабочего дня — хотя они и бросят верх на пассажирское сиденье в машине, спекшийся сахар проблематично и муторно выводить пару часов спустя — андроид заказывает триппло и айриш, а после, помедлив секунду, уточняет, про картонный стаканчик с именной надписью на обороте. ***       На удивление стаканчик с первым напитком начинает подтекать в руках Коннора. Хэнк в голос ржет над «разбитым» картоном.