Цветок Зла

      Он смотрел на меня больными глазами и молчал. Укутавшись в теплое одеяло, Уильям сидел на кровати, то и дело вздыхая. Его грудь вздымалась тяжело, словно бы ему приходилось прикладывать усилие, чтобы наполнить легкие воздухом. Он не должен был дышать — я не дышал, стоило мне стать вампиром. Нелегко смотреть на близкого человека, который выглядит так, словно неизлечимо, смертельно болен, и виной этому ты сам. Я вытащил из портсигара самокрутку с неплохим табаком и закурил. Стоило сделать первую затяжку, как самокрутка исчезла из моих рук и оказалась в руке Уильяма, между тонкими трясущимися пальцами. Он поднес ее к губам, обхватил и сделал вдох — глубокий, прикрыв глаза, а потом также молча отдал папиросу обратно. И все-таки заговорил.       — Сколько дней меня не было? — Его голос звучал хрипло и приглушенно, и каждое слово давалось ему с трудом. Впрочем, я видел, что после пробуждения — прошло не менее часа, — ему стало лучше.       — Три ночи, Уильям, — забрав самокрутку, я продолжил курение. — Я думал, что ты не очнешься.       — У тебя получилось? — Он имел ввиду обращение. — Правда получилось?       — Я не знаю, — когда папироса стала жечь пальцы, я выбросил ее в камин. — Ты что-нибудь чувствуешь? Что-нибудь необычное?       — Я чувствую, — Уильям задумался на какое-то время, безотчетно потирая шею. Его пальцы были ледяными, и не только потому, что он замерз в снегу. — Усталость и боль в горле. Словно выбрался из пустыни, отвратительная жажда.       — А сердце бьется? — Он, сперва взглянув на меня, расстегнул рубашку и приложил ладонь к груди. И провел так не меньше минуты.       — Нет, — голос звучал так, словно бы для него это было откровением. — Не бьется, Джон. Не бьется! — Столько паники и удивления я не ожидал. Присев на кровать, я взял лицо Уильяма в руки и серьезно посмотрел в его глаза.       — Значит, у нас получилось, — выдохнул я и обнял своего новообращенного вампира.       — Слава дьяволу.       — Я думал, что очнусь и буду голоден, как обезумевший зверь, — Уильям протянул неуверенно, словно стеснялся собственных слов.       Поразмыслив некоторое время, перекатывая в руках вторую самокрутку, я пришел только к одному возможному, наиболее логичному умозаключению, которое не преминул возможностью высказать:       — Думаю, все дело в том, что ты не можешь по-настоящему захотеть то, чего ты никогда не пробовал. Знаешь, как с плотской любовью.       — Тело желает, но разум не осознает?       — Именно, Уильям. Ты ощущаешь жажду, и тебе кажется, будто бы вся вода мира не сможет утолить ее. Лишь потому, что ты не знаешь, какого именно свойства твоя жажда. Ты готов испивать стакан за стаканом воды, бутылку за бутылкой вина, чтобы избавиться от этого ощущения, но всего лишь несколько глотков теплой крови, живой крови, избавят тебя от этого продолжительного страдания.       — Разумно, — Уильям кивнул, внимательно слушая.       — Но дело в другом, и, думаю, что это беспокоит меня не безосновательно. Один глоток крови, когда ты наконец-то ее попробуешь, может, если не свести тебя с ума, но разбудить того самого зверя, который сейчас в тебе не показывается.       — Джон, мне холодно. Ты можешь налить мне виски? — Уильяма передернуло, и он сильнее закутался в одеяло.       — Вряд ли это тебя согреет, но, — подойдя к столику, я налил ему горячительного на два пальца и вернулся к постели, передавая бокал. — Прошу.       Уильям принял виски и сделал хороший глоток. Его передернуло, но руки перестали так дрожать. Он выглядел так, словно провел последнюю неделю в непреходящей горячке, и его колотило, как при высокой температуре. Но дело было в том, что помочь Уильяму могла только кровь. И это становилось причиной появления другого вопроса — как мне предстояло взять новообращенного вампира на первую охоту, стоило научить его убивать людей.       Мне сделалось дурно от этой мысли. Я сам убивал спокойно, без лишних моральных тяжб, осознав для себя: зачем и почему я это делал. И делал это больше трех столетий. Но теперь мне предстояло научить Уильяма не просто вгрызаться в чье-то горло, высасывая кровь и жизнь, но вместе с этим столкнуться с его гуманизмом. Еще несколько дней назад он был законопослушным — насколько это было возможно — и благочестивым человеком, не желавшим никому зла, занимающимся изучением всего окружавшего его мира. А теперь он должен был лишать жизни людей — ни в чем неповинных людей — и это была именно та мысль, с которой мне было необходимо справиться.       Решение пойти на свое первое убийство мне далось непросто. Обдумывание такого решительного и важного — для всего последующего бессмертного существования — шага заняло слишком много времени — несколько месяцев. К тому моменту я был сильно истощен и обозлен. И стоило мне попробовать кровь, я несколько обезумел. Не могу сказать, по какой причине, но мне удалось прийти в себя спустя несколько диких, полных кровопролития недель. К тому времени я наворотил достаточно, о чем долго жалел. Убил трех ведьм на шабаше, молодую мать с новорожденным ребенком, лесничего и даже деревенского старосту. В конечном итоге, привлек к себе слишком много внимания, которое было мне совершенно ни к чему. И мне не хотелось, отчаянно не хотелось, чтобы что-то подобное произошло с моим Уильямом.       Природа обращения была иной. Если я был проклят, то Уильям же стал моей жертвой. Было то какое поверье или просто так считалось, что обращенные женщины становились невестами вампира, а юноши — учениками или «сыновьями». Я не встречался с вампирскими кланами — я предполагаю, что где-то существуют подобные нам, но знакомства с ними не имел, — а потому точно не могу сказать, правдивы такие взаимоотношения или нет.       Мои мысли прервал Уильям, сказав:       — Знаешь, я читал в одном трактате, что чернокнижники особенно подвержены вампиризму. Это забавно. Среди врожденных предрасположенностей еще было рождение от союза монахини и священника, или же наличие рыжих волос — опаленных огнем Преисподней. Но ведь считалось, что и ведьмы рыжие потому, что, когда они совокупляются с дьяволом, адское пламя окрашивает их космы.       — Где ты этого всего начитался? Я помню что-то подобное, но не то чтобы очень хорошо.       — Ты вообще интересовался различными верованиями о происхождениях вампиров и прочей нечисти?       — Интересовался, но на заре моего собственного обращения подобных трактатов было — по пальцам сосчитать, да и то не могу быть уверенным, что их было возможно достать в шестнадцатом веке.       — У тебя обширная библиотека. Ты ведь находил редкие экземпляры. Почему обошелся без подобных вещей?       — Даже сейчас далеко не все книги, которые ты можешь читать — а ты понимаешь французский и старославянский, и неплохо преуспеваешь в немецком — не были переведены на те языки, которые я знаю. По большому счету мне были доступны разве что румынские легенды, а специфическую литературу — это ведь крайне специфическая литература, душа моя, достать было намного сложнее, чем нашумевшие художественные шедевры.       — Я долго изучал твое тело, реакции и прочее и сопоставлял их с теми знаниями, которые ученые умы записали в свои трактаты. Большинство из них свято уверены про действие чеснока, святой воды и прочей подобной чуши. Не понимаю! И только «кол в сердце» звучит логично!       — И то только потому, что ни одно живое существо с колом в сердце существовать не может, — этот разговор меня развеселил.       — Никаких обручальных серебряных колец и венчания в церкви!       — Никаких белых подвенечных платьев, бутоньерок и скучных священников. Только темные подземелья, склепы и гробы.       — И брачное ложе на алтаре для жертвоприношений.       — И кровь в бокалах вместо Шато Лагранж!¹        Уильям не выдержал и звонко рассмеялся.       — Душа моя, смех смехом, но нам необходимо восполнить твои силы. Сейчас два часа ночи, и нам стоит хотя бы попробовать найти тебе еду. До окраины города не меньше часа пути, но зимой светает очень поздно, поэтому есть смысл попытаться.       Уильям допил виски и поднялся с постели, чтобы поставить бокал на столик и стянуть ночную сорочку. Оставшись в неглиже, он подошел к комоду и вытащил оттуда брюки и рубашку.       — Полагаю, лишняя одежда мне будет ни к чему?       — Холод больше не будет для тебя проблемой.       Холт собрал отросшие волосы в низкий хвост, завязав его лентой, и накинул поверх рубашки лилово-серебристый индийский палантин, который выторговал не больше месяца назад на какой-то ярмарке просто за гроши. И отчего только Уильяму так полюбились эти узоры со слонами, не пойму. Переодевшись из домашнего в уличное, я также привел себя в порядок. На улице перестал снегопад, начавшийся несколько часов назад, а потому мне не захотелось облачаться во что-либо еще.       — Поскольку ближе всего к нам находится тот самый Ист-Энд, в котором я кормился первое время в Лондоне, мы направимся именно туда, — третья самокрутка была как нельзя кстати, — поскольку контингент там крайне развеселый, в самом пьяном смысле этого слова. Ты и не хуже меня знаешь, что там сплошной сброд из проституток, беспризорников и любителей дешевого пойла.       — И почему нам стоит начать именно с этого места?       — Слишком рано пускать тебя кормиться в спокойных районах, где каждое убийство привлекает слишком много внимания. Ты же сам понимаешь. Погибшая «падшая женщина» или страстный поклонник лауданума² не вызовут особых подозрений.       — Конечно, ты прав. В том же Уайтчепеле спохватились, когда Потрошитель расправился уже с изрядным количеством женщин. Черт, — Уильям тяжело вздохнул и сел на подлокотник кресла. — Я теперь стану ничем не лучше обыкновенного убийцы.       — Я не стану лгать, что в твоих словах нет правды. Это действительно так. И ты всегда это знал. Другого пути для выживания нет. И это ты тем более знаешь. Ты видел меня тогда в замке — годы заточения и голода не проходили даром, я был далеко не таким, как сейчас. Старой и немощной развалиной, которая могла подохнуть в любой момент, иссохнув окончательно. Тебе придется смириться с тем, что это необходимо.       — Ты боялся, прежде чем убить кого-то в первый раз?       — Я не боялся. Но чертовски этого не хотел.       — Мне кажется, что я не смогу, Джон.       — Сегодня тебе и не придется делать это самому, — подойдя у Уильяму, я обнял его, прижав голову к своему животу; когда он вопросительно на меня посмотрел, задрав голову, я закончил: — Ведь я должен, на правах старшего и опытного вампира, обучить свою новообращенную «невесту».       Тычок в бок, тихий смех и обвившиеся вокруг талии руки были лучшим ответом на маленькую и безобидную шутку. Шутку, за которой скрывались ночи, полные крови и страха.