Аптека, улица, фонарь

Поперечный толкнул стеклянную дверь, глядя только на размывающийся в дождевых струях фонарь.  Фонарь. Он хмыкнул и скользнул взглядом по вывеске противоположного здания. Ну да. Аптека. А на часах уже давно пройден рубеж даже самого позднего вечера. Вообще прекрасно.Дело в том, что у него с самого утра в голове крутилась стихотворная строчка "Ночь, улица, фонарь, аптека". Иногда он забывал про нее, отвлекаясь на собственные беспокойные и путаные мысли, но рано или поздно возвращался к ней, словно в исступлении, и все силился вспомнить, что же там дальше. Кажется, что-то про свет. Бессмысленный. Или безжизненный? Тьфу, черт его знает.  Даня тоскливо оглянулся на подсвечиваемые теплым оранжевым светом окна бара, надвинул капюшон, запахнул куртку и шагнул под дождь. Холодные мелкие капли тут же отбили всякое желание куда-то идти. Тепло помещения показалось еще привлекательнее. Но в каком-то отчаянном желании сделать свое положение еще хуже, чем есть, Поперечный упрямо двинулся вперед. Туда, где станет просто невыносимо.  Шагая прямо по лужам, он будто издалека наблюдал за потоком собственных размышлений. Тяжелой тучей сознание затмевал один-единственный вопрос: "Что дальше?" Это был не его вопрос. Это было словно мимолетно произнесено Русланом, причем вполне будничным голосом, без упрека или видимого сомнения. Поперечный даже не понял, чем он был вызван. Он спросил и тут же отвлекся на какую-то другую тему, а потом уже не возвращался к этому вопросу.  А Даня уже был готов повеситься, не зная, как выкручиваться из сложившейся ситуации. Очевидно, ответ не требовался прямо сейчас — иначе Усачев ему и жить-то спокойно не дал бы. Это настораживало. Казалось бы, а что дальше-то? До скончания жизни держать все в тайне? Рано или поздно это надоест, они просто сами устанут от этого, от всех неудобств и условностей. А если это действительно просто временная блажь? Пройдет со временем? А если нет? А если да? Поперечный потряс головой, ощущая, как с капюшона срываются дождевые капли. Сердито фыркнул. Практически вслух повторил про улицу и фонарь. Это немного помогло, тяжелые мысли отступили. Несколько секунд в голове воцарилась блаженная тишина, прерываемая лишь отрывочными словами совершенно не к месту всплывающими на поверхность.  На последних метрах до нужного подъезда Даня немного замедлил шаг, отчасти потому, что почувствовал желание сделать обратное. Он с необъяснимой злостью подумал, что волнуется и что это нельзя так оставлять. Не будь этого мрачного настроения, он бы обрадовался такому волнению, которое переворачивало что-то внутри, приятно холодило, а еще путало все перед глазами. Да, раньше он был бы даже рад этой легкости и влечению. А сейчас они лишь сгустили краски и прибавили головной боли. Неужели это может закончиться? Лестница, нужная дверь. Он увидел, как дрожит собственная рука, протянутая к звонку и, остановив ее на полпути и выругавшись, несколько раз стукнул в дверь. Несчастная дверь не была объективно ни в чем виновата, но иначе бы — Поперечный был уверен — пострадало лицо того, кто сейчас покажется в проеме. Или не покажется.  Через несколько минут, за которые Даня уже практически сроднился с этой самой дверью, щелкнул замок. Вместе с ним последний раз ударило сердце Поперечного и, набирая разгон, рухнуло вниз.  — Я почему-то не удивлен, — бровь Усачева выгнулась, и на его сонном лице на время проступило обычное насмешливое выражение. Он вздохнул и отошел, пропуская ночного гостя внутрь квартиры, — ты пьян, что ли? Даня заходил на чуть подкашивающихся ногах, немного шатаясь и действительно производя впечатление человека не слишком трезвого. Тем не менее, пьян он не был. — Я твер... — Поперечный хотел сказать обычное "трезв, как стеклышко", никак не коверкая и не издеваясь над избитой фразой, но внезапно запутался в буквах и, осознав нелепость собственно положения, запнулся и сердито закончил, — короче, я не пил. — Заметно, — усмехнулся Руслан, — и что же привело тебя ко мне в столь поздний час? — он картинно взглянул на запястье, и отсутствие часов на нем его совсем не смутило, — по делу или мимо проходил? — Мимо крокодил, — огрызнулся Даня, проходя на кухню и боясь поймать его взгляд. Он раздражался все больше, причем прекрасно понимал, что сам виноват в этом, что злится лишь на себя и свою глупость. Зато злость успешно скрывала неуверенность, отчаяние и смущение, которые все больше давали о себе знать. «Ну, и зачем ты его разбудил в такое время?», «Чего молчишь?», «Он ведь ждет» — и другие тревожные звоночки совести. — Что-то случилось? — серьезно спросил Усачев, пытаясь заглянуть ему в лицо, но Поперечный отвернулся от него, щелкая выключателем чайника, в котором еще оставалось немного воды. — Нет-нет, конечно, ты меня ничуть не отвлекаешь, не беспокойся, — не дождавшись ответа, с насмешкой продолжал Руслан, — все равно спать не собирался, кто ж ночью спит? Когда даже это не возымело никакой реакции, он явно встревожился. — Так и будешь молчать? Поперечный развернулся к нему всем телом, заставив Усачева вздрогнуть от неожиданности. Он раскрыл было рот, желая высказать все, что думает о нем и его вопросах о будущем, но захлопнул его даже прежде, чем сформировалась первая мысль.  Отрешенно разглядывая лицо Руслана, которое имело непонимающее и ожидающее выражение, он в очередной раз подумал, что зря пришел. Что он ему сейчас может сказать? Зачем он пришел, если за все время произнес от силы лишь слов пять? Глупо как-то. Глупо и бессмысленно. — Все-таки бессмысленный там свет, — вспомнилось вдруг, и Даня, высказав это вслух, коротко хохотнул от абсурдности и несвоевременности собственных мыслей. — Что? — переспросил Руслан, нахмурившись.  — Ничего, — Поперечный мотнул головой и ощутил вдруг, что с разрешением этой загадки ушло и сковывающее отчаяние, — помнишь, ты спросил про то, что будет дальше?  — Когда? — удивился Усачев и снова вздрогнул, услышав щелчок вскипевшего чайника.  — Сегодня днем, — нетерпеливо уточнил Даня, — когда мы сидели у фонтана. Мы еще Эльдара ждали. — Это после съемок, что ли? — Руслан потянулся за кружками, а снова повернувшись к Поперечному, усмехнулся, — Что, пришло запоздалое озарение? Теперь пришлось переспрашивать уже Дане. — Сам не помнишь, что ли? Ну, как тебе сказать, — он ухмылялся, размешивая сахар, — там все зависело от ситуации, а я уже дословно не помню. Ты полез целоваться, ну я и спросил про продолжение. А ты чего-то замялся, — Руслан прыснул и, прищурив один глаз, спросил, — а сейчас ты чего об этом вспомнил-то? Храбрости набрался? Трудно выразить словами, какое чувство обрушилось на Поперечного. Огромное облегчение смешалось с досадой и злостью. Это он весь день мучился впустую, боясь серьезного разговора, который представлялся неизбежностью? Трепал себе нервы и дошел до того состояния, что даже пить не смог. Все зря? Просто не так понял, серьезно? — Ты чего? — спросил Усачев, не перестающий, видимо, удивляться его внезапным сменам настроения. — Я дурак, вот я чего, — Даня покачал головой, — упустил столько возможностей.  — Даже спорить не буду, — хмыкнул Руслан. Несколько минут они молчали, слышно было лишь позвякивание чайной ложечки, которой Усачев рассеянно болтал в кружке. Даня тоже не прикасался к чаю. Он чувствовал, что совершенно сбит с толку. Поперечный никак не мог избавиться от ощущения, которое было немного сродни тому что испытываешь, когда, выбравшись наконец из-под воды, задыхаешься и ловишь ртом воздух. Да, все вроде бы позади — ты уже не во власти волн и можешь вдохнуть глубже, но еще не понимаешь этого, страх до сих пор сковывает тело и заставляет сердце биться гулко и беспокойно. Кстати, про сердце. Метафоры метафорами, но оно, очевидно, раньше своего хозяина осознало свободу от мрачных образов будущего, рисуемых мозгом-паникером, и напомнило о себе, едва заметным учащением ритма, когда Усачев решительно отставил чай на стол и подошел. — Когда ты в последний раз нормально спал? — он коснулся его щеки и слегка оттянул кожу под глазом вниз, рассматривая красную сетку выступивших и лопнувших кое-где капилляров.  — Это имеет какое-то значение? — Поперечный вовремя поймал его руку, которую он уже хотел убирать, и прижал обратно, коснувшись губами запястья. — По сути и если брать масштабы Вселенной, то абсолютно никакого, — вздохнули в ответ, и вдруг без всякой наигранности и даже с отчаянием Руслан признался, — Но если тебе твое здоровье не нужно, но мне оно все еще важно. Поперечный снова почувствовал поднимающееся внутри раздражение. Он хотел возразить, сказать, что его здоровье — это его личное дело, что вся эта забота бессмысленна и глупа. Что он, в конце концов, не маленький ребенок. И он обязательно бы это сказал, если бы отразившееся в глазах Усачева какое-то мимолетное чувство, что-то такое острое и тревожное, не поразило и не парализовало его. Но момент этой болезненной искренности тут же прошел, уступив место обычной усмешке. — Конечно же, исключительно для личных целей, — закончил Руслан, ухмыльнувшись. Но Дане почему-то вдруг ужасно захотелось продлить это отрывающее от реальности ощущение, которое смогли подарить чужие глаза. Ему хотелось еще этой искренности, выворачивающей наизнанку душу. Пусть она проскользнула всего лишь в одной фразе и была тут же замаскирована под шутку, он буквально с панической торопливостью постарался уловить ее остаточные искры. Да, на дне, в самой глубине его глаз, медленно и неумолимо таяла эта забота, и не найдя лучшего способа растянуть странное, новое чувство, Поперечный наклонился вперед. Это был прерывистый поцелуй, не похожий ни на один из прежних. Даня едва касался губ Усачева и тут же отстранялся, сам до конца не понимая, кого он пытается дразнить: его или себя. Руслан сначала пытался его удержать, но затем принял правила игры и поддался его настроению. А Поперечный, слегка прикусывая его губу и едва ли прислушиваясь к тому, что шептал Усачев в краткие моменты перерывов, все никак не мог отделаться от ощущения сюрреалистичности, вдруг напавшей на него. Все было мутно, как во сне, только тепло чужого тела и осторожные, нежные прикосновения — все, что еще удерживало его в этой реальности. Возможно, это навалилась усталость за день, место которой уступили разрешенные вопросы. Конечно, главный вопрос, как таковой, остался без ответа, но сейчас о нем хотелось думать в последнюю очередь. Потом, все потом. Пусть сложно и больно будет завтра, послезавтра, через неделю или месяц, а сейчас — замкнутое пространство кухни, остывший чай и нескончаемый поцелуй.  — Останешься у меня? — спросил Усачев, заметив, наверное, его полусонное состояние. Не то, чтобы он и сам мог похвастаться бодростью.  Даня кивнул, не замечая, как на лице возникает непроизвольная улыбка. Когда он осознал ее присутствие, было уже поздно — Усачев снова изогнул бровь, готовясь пошутить. — Да-да, приглашаешь исключительно в личных целях, знаю, — опередил его Поперечный. *** Прелесть столь любимых Даней подоконников в квартире Усачева состояла в их широте. Можно было забраться туда с ногами, что он и сделал сразу же, как только очутился один в спальне, и тоскливо смотреть, как капли дождя живописно стекают по стеклу, подсвечиваемые светом окон противоположного дома. Правда, созерцание ночного города мало интересовало Поперечного. Он сразу же залез в интернет, чтобы отыскать наконец мучившее его с утра стихотворение и утолить таким образом внезапное литературное любопытство.  Сбоку что-то зашуршало, раздались шаги — это вернулся Руслан. Даня, усиленно предпринимая попытки не обращать на него внимания и не ожидать, скажет ли он что-нибудь, все-таки периферическим зрением наблюдал за его возней с одеялом и подушками. Когда тот закончил и подошел, он сделал вид, что полностью поглощен чтением. И это у него отлично получалось — хотя строчки и слова и разбегались куда-то под рассеянным взглядом — пока чужая рука не скользнула между стеной и спиной, приобнимая.  — Не совестно чужой вай-фай тырить? — укоризненно спросил Усачев, — стихи, что ли, читаешь? — Слушай, Рус, а ты всех подозрительных алкоголиков посреди ночи пускаешь? — проигнорировав вопрос, поинтересовался Даня.  — Кто-то утверждал, что не пил, — напомнил Руслан, опираясь подбородком на его плечо и заглядывая в телефон, — На Серебряный век потянуло? — А, то есть, только трезвых пускаешь, да? — с чисто научным интересом уточнил Поперечный, блокируя экран, чтобы ничего не мешало. — Нет, только рыжих и наглых, — парировал он, улыбаясь, — но если беспокоишься, могу перестать. Поперечный пренебрежительно фыркнул и, спрыгнув с подоконника, оказался прямо в его объятьях.  — Кто от этого еще больше пострадает, вот в чем вопрос. По сути, это была последняя более-менее связная фраза, произнесенная им в ту ночь, прежде, чем необъяснимое чувство, казалось бы, растворившееся полчаса назад в холодном чае, снова вернулось и захватило обоих. Поперечный думал, глядя в глаза Руслана, о том, какую опасность могут представлять произведения Серебряного века для человека без души. Эта мысль мелькнула в голове и тут же пропала. Мелькнуло и пропало сожаление, что он все-таки не дочитал стихотворение. Окончательно выветрилось сомнение насчет будущего. Оно определенно будет, а какое, это пусть решает кто-нибудь другой. И он даже не догадывался, что за него уже все решили. Если верить дяде Блоку, то исхода нет и не предвидится в череде бесконечных повторений одного и того же. Но если все так же будут гореть фонари, мигая под дождем в ночи без края и конца, если всегда можно будет заявиться к Усачеву домой, чтобы пощелкать чайником и посидеть на подоконнике, если стихи все так же будут застревать в голове, то, может, обойдемся и без исхода? Может, и повторения переживем? Может, в этом-то и есть весь смысл?