final destination

Намджун видит его сразу, словно ради этого и вышел сегодня на улицу. Впрочем, вполне может статься, что так оно и есть, что существует Провидение или Судьба, которая волочёт человека навстречу ему предназначенному, даже если он того не хочет. Вообще-то, Намджун простужен. Третий день во всём теле дикая слабость, нос заложен, горло болит, и единственное, чего ему хочется – лечь пластом, и лежать так, пока не полегчает. Благо, дома для этого всё есть – спасибо Техёну, который вчера заходил, принёс еды и лекарств. Намджун болеть ненавидит и совершенно не умеет этого делать. Лежать без дела – не в его натуре, а на то, чтобы заняться чем-либо дома, просто нет сил. Даже кино смотреть толком не получается – затуманенный простудой мозг просто ничего не воспринимает. Что уж и говорить о работе, или написании музыки. Но Намджун упорно старается, буквально изо всех сил. Точнее – старался, до сегодняшнего вечера. Старался, пока его не подорвало. Словно какая-то незримая сила потянула на улицу. Словно неслышный, но настойчивый голос прошептал ему прямо в ухо «встань и иди». Куда и зачем – Намджун не стал задумываться. Просто встал с грехом пополам, оделся потеплее, и вышел на улицу. И, буквально на пятнадцатой минуте его мучительной прогулки э т о случилось. Намджун видит его сразу, и понимает сразу, что эта странная встреча – и есть конечная точка его маленького путешествия. Конечная и главная цель всей его жизни – быть может. Final destination. Он стоит на углу оживлённой улицы, и выглядит таким потерянным, что огромное намджуново сердце в один миг сжимается в крохотную точку. В самую, быть может, горячую точку на карте жизни. Намджун смотрит пару минут, стоя на противоположной стороне, и просто рассматривает. Чёрная олимпийка застёгнута до самого горла, чёрная бейсболка выглядит пропылённой, а синие джинсы, удручающе рваные на коленях, нисколько не напоминают о моде, скорее о бродяжничестве. Он смотрит по сторонам, словно в надежде найти кого-то. Кого-то, кто сможет ему помочь. Возможно, Намджуна. Намджун выжидает до конца второй минуты, а потом не выдерживает и переходит улицу в неположенном месте, едва не угодив под колёса чёрного нисана. Тот, в кепке, не обращает на Намджуна никакого внимания, просто смотрит сквозь, вскользь. - Эй, - окликает Намджун и тихо чихает, успев закрыть нос ладонью. – Эй, слышишь? Обладатель трагически рваных джинсов медленно оборачивается, и Намджун, с каким-то диким ужасом, понимает, что глаза у того красные. От усталости, недосыпа, или от слёз. Или, быть может, он тоже болеет. Парень в пропылённой чёрной кепке неуверенно поднимает руку и указывает на себя, вопросительно заломив брови, не уверенный в том, что высокий незнакомец обращается именно к нему. Намджун кивает, и ничего не говорит, потому что просто не знает, что сказать. Судьба, или Провидение, прикладывает ладонь ко лбу, потому что Намджун такой непутёвый. И берёт ситуацию в свои руки, помогает ещё немножечко, подпустив к парню спешащего по своим делам прохожего, который толкает его в сторону Намджуна. - Привет? – неуверенно говорит Намджун, сделав ещё шаг навстречу, словно в жалкой попытке поймать, если потерянный парень решит упасть от неожиданного столкновения. Вместо ответа парень в кепке только шмыгает носом. Намджун тоже шмыгает, но у него это от простуды, а вот у парня совсем нет. Совсем нет. - Привет, - повторяет Намджун, и осторожно улыбается, заглядывая в тревожное лицо. У парня глаза мультяшные, треугольные, и очень-очень грустные. А ещё – у него щёчки, очаровательно мягкие щёчки. Намджун смотрит на них, и немного дуреет. Голова идёт кругом так, словно температура поднялась на пару градусов за какие-то секунды. - Привет, - в третий раз повторяет Намджун и подходит совсем близко. Снова чихает, но успевает отвернуться. - Угу, - глухо отвечает парень и снова озирается по сторонам с каким-то непередаваемым отчаяньем в глазах. - Ждёшь кого-то? Парень передёргивает плечами, и Намджун не знает, что это значит – «не знаю», или «отвали, не твоё дело». Провидение недовольно шипит, досадуя на нерадивых подопечных. - Может быть, меня? – пробует Намджун без особой надежды на успех. Но не сдаваться же вот так просто, когда вылез из нагретой постели, превозмогая головную боль и тошнотворную слабость. Парень в чёрной кепке, кажется, серьёзно задумывается над услышанным, хмурится, кусает нижнюю губу, смотрит на Намджуна то ли напугано, то ли просто с огромным сомнением. - Я хороший, - вдруг говорит Намджун, и это звучит так глупо, что хочется схватиться за свою дурную голову обеими руками. Но он не хватается, не позволяет себе столь бурного проявления чувств, и просто улыбается снова. – Правда, я хороший, мне можно довериться. - Чем докажешь? У парня в драных джинсах голос сухой и ломкий, как прошлогодний листок, с лёгким приятным присвистом на шипящих. Намджун разводит руками. - Нечем доказать. Незнакомец фыркает, мол, и не говори тогда всякое, а потом вдруг ёжится сильно-сильно, словно ему ужасно холодно в июльской жаре. - Никого ты не ждёшь, - вдруг говорит Намджун, и даже кивает своим словам, откуда-то прекрасно зная, что прав. – Ты ужинал? Я ещё нет. Может, составишь мне компанию? - Я три дня ничерта не жрал, - после продолжительной паузы шелестит парень, и Намджун сглатывает от неожиданно острого укола сочувствия. – Но тебе-то какое дело? Очень шипастый, очень колючий. Намджуну делается грустно от того, что человек с такими трогательными щёчками, с такими красивыми глазами, вынужден быть таким недоверчивым и даже злым. - Пошли. Просто пойдём, помирать с голоду совсем не круто. - А от чего – круто? - Ну… От любви, например. Или за великую идею. Парень откровенно крутит пальцем у виска и явно теряет жалкий зародыш желания принять столь щедрое приглашение на совместный ужин. - Ты не очень-то нормальный. - Сегодня что-то да, - Намджун неловко потирает шею, потом снова чихает, звонче прежнего. – Наверное, всё дело в простуде, явно призванной меня доканать. Незнакомец снова фырчит. Потом он готовится дать твёрдый, уверенный отказ, но его живот вдруг раскатисто урчит, так громко, что Намджун слышит это за уличным шумом. - Просто пошли есть. И незнакомец идёт. Он пытается выглядеть спокойным, даже равнодушным, но во взгляде его Намджун видит только страх, тревогу и неуверенность. Это и смущает, и расстраивает, и вынуждает задуматься над тем, через что этим сверххорошеньким щёчкам уже пришлось пройти. - Вот тут я живу, - глупо говорит Намджун, открывая дверь в свою пропахшую женьшенем конуру. – Заходи, не стесняйся. Руки мыть вот там, а кухня там. Незнакомец долго моет руки, а потом входит на кухню бледной тенью себя уличного. Самые лучшие в мире щёчки приобретают отчётливый румянец. Намджун, конечно же, видит нелепые дырки на непарных по цвету носках, видит ссадину на торчащей из джинсовой дыры коленке, видит обкусанные ногти и наспех и не до конца вычищенную из-под них грязь. Ни дать, ни взять – уличный котёночек. Царапучий, шипучий и голодный – всё по классике жанра. - Садись, где хочешь, но, лучше всего, в дальний угол, там довольно уютно, - Намджун медлит всего секунду, а потом тихо добавляет: - и безопасно. Незнакомец опять фырчит, в неубедительной попытке спрятать страх за презрением и надменностью. Но на диван забирается, прямо с ногами, устраивается там, и занимает так мало места, что у Намджуна опять в груди тянет, тоскливо и хорошо одновременно. - Ты не собираешься спросить, как меня зовут? – подаёт голос парень, так и не снявший чёрную бейсболку, пока Намджун готовит что-то непритязательное, и одновременно с этими словами его тощий живот опять подаёт сигналы SOS. - А ты скажешь? - Нет. Намджун пожимает плечами, мол, поэтому и не спрашиваю. - Ладно, - не выждав и десяти секунд, вдруг говорит гость, - Юнги. Мин Юнги. Хотя, если быть честным, вряд ли эта фамилия всё ещё принадлежит мне. Намджун улыбается, потому что это Ю н г и очень подходит мягким округлым щекам, словно нарисованным глазам, с тенью былой смешинки в уголках, мягко очерченным губам конфетного цвета. - Юнги, - повторяет Намджун, пробуя это имя словно бы на вкус, - просто Юнги. Тебе идёт. Юнги вопросительно хмыкает, потому что хозяин квартиры безбожно тупит. - А! Я Намджун. Вообще-то, Ким, но пусть тоже будет просто Намджун. Чтобы тебе не было одиноко. Юнги, кажется, в какой раз убеждается, что связался с психом. Но этот «псих» ставит на стол кастрюльку с ароматным дымящимся рамёном, красным от перцовой пасты, с кусочками чего-то мясного, даже с зелёным луком… И Юнги становится не до оценочного мышления. Он смотрит на простецкую еду так, что Намджуну хочется плакать, и он осторожно подвигает всю кастрюлю к гостю. Ему самому всё равно особо есть не хочется, из-за жара и опять навалившейся слабости. - Соджу будешь? У меня пара бутылок есть. Юнги кивает, с аппетитным чавканьем жуёт лапшу и даже прикрывает глаза от удовольствия. Точно кот. Намджун смотрит, исподтишка, конечно, но смотрит и смотрит, а сам ест совсем немножечко, чтобы не поставить в неловкое положение. После еды Юнги выглядит чуточку более спокойным. Он выпивает две стопки залпом, а третью цедит, слепо глядя в окно, за которым совсем темно. - Если ты куришь, - тихо говорит Намджун, и Провидение показывает поднятый вверх палец, одобряя, - то кури. Он открывает окно и ставит на стол металлическую плошку для риса, вместо пепельницы. Юнги достаёт из кармана олимпийки полупустую помятую пачку, выуживает сигарету и медленно курит, стараясь выдыхать дым в окно. В рамёне было много перца, Юнги жарко, и он стаскивает олимпийку, оставаясь в номинально белой футболке. На его тощеньких руках Намджун видит пару внушительных синяков, у плеча и у запястья. - Почему ты не ел так долго? - Повздорил с отцом. - И сбежал? Юнги хмыкает. - Ушёл, как и было велено. -Насовсем? - Типа того. Намджун сочувственно кривится. Страсти какие. В его тихой спокойной жизни никогда не случалось и близкого к таким поворотам. - Почему? Ты не отвечай, если не хочешь. - Что я буду должен за твою доброту? Денег у меня нет, ценностей тоже. Я, знаешь ли, ушёл налегке. Всех богатств – телефон и пачка сигарет… впрочем, уже почти только телефон. Теперь Намджун фырчит, возмущённо и недовольно. - Что за чушь! Я просто помог тебе, потому что тебе была нужна помощь. Я же говорил тебе, что я хороший. Юнги, конечно, ни на грош не верит в подобное. Видимо, он привык к несколько другим отношениям между людьми. Он долго цедит соджу, курит и просто молчит, словно не особо осознанно надавливая тонкими пальцами на особенно тёмный синяк у левого запястья. - У тебя милые щёки, - не к месту говорит Намджун, и тут же сам на себя сердится за такую вольность. Юнги тут же выходит из своего оцепенения, поднимает на хозяина и своего безумного спасителя глаза, сделав какие-то свои выводы, и криво усмехается: - Могу отсосать, если хочешь. Особенно, если разрешишь переночевать, на улице мне не очень понравилось. Намджун ушам своим не верит. Его захлёстывает таким негодованием, что он не сразу находится с ответом, просто хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная из воды. - Да охренеть! – наконец, выдыхает он, и опять трёт шею, трёт щёки, и шумно выдыхает. – Что же ты несёшь?! Ничего мне такого не надо! Чёрт, а. Слов нет. Просто оставайся, просто так, без всяких… выплат. Просто оставайся спать, оставайся столько, сколько нужно. - А… - тянет Юнги, и в голосе его звучит лёгкое разочарование, - я не угадал… что ж, тебе же хуже: поговаривали, что я неплохо справляюсь. - Бррр. - Тогда, можно я задам один вопрос? - Валяй. - Ты ебанутый? Намджуну, признаться, ужасно обидно слышать всё это. Он же искренне, от всей души, совершенно бескорыстно! - Я просто хороший, - упорно повторяет он, и принимается убирать со стола. Юнги, кажется, делается стыдно. - Прости, - бурчит он, глядя своему спасителю в спину, - прости, я просто не совсем привык к… к своей новой жизни. - Проехали, - Намджун даже машет рукой, а потом, немного поразмыслив, достаёт свою заначку сигарет с верхней полки над раковиной. – Я, так-то, не курю, да и не пью особо, но тут уж такой вечер выдался, закачаешься. - Может, ты просто святой? - Может быть. Ясное дело, что Юнги так защищается, нападает и кусает первым, и, наверное, предложить себя безопаснее, чем рисковать тем, что возьмут без спроса. И от этого на душе становится так скверно, что приходится выпить ещё немного. - У меня одна комната, - говорит Намджун, когда замечает, что Юнги уже моргает с трудом, - но мы уж разместимся. Могу одолжить чистую одежду, а твою в стирку бросим. В душ пойдёшь? Юнги мычит невнятно, и Намджун меняет постельное бельё на своей кровати, и расстилает футон, пока тот моется. В намджуновой футболке с изображением Дораемона, Юнги выглядит ещё более тощим и маленьким. Как подросток лет пятнадцати. Он стоит в дверях комнаты, с его невнятно рыжеватых волос ещё капает вода, а сам он выглядит порядком озадаченным. - Почему ты лежишь на полу? - Потому что ты будешь спать на кровати. Она удобная, и бельё я свежее постелил, так что ложись смело. Последние две ночи Юнги провёл на скамейках в парке, так что ему прекрасно подошёл бы футон. Но Намджун же с т р а н н ы й. Намджун странный, а Юнги так хочет спать, что сил спорить просто не остаётся. Он забирается под тяжёлое одеяло, и тихо, сладко-сладко стонет, вытягиваясь. Намджун улыбается в край подушки. Потом он, конечно, вспоминает, что не принял нужных лекарств, суетится, извиняется, торопится на кухню, рушит что-то по пути, гремит стулом, дверцей шкафчика, посудой. По квартире опять разливается запах женьшеневой настойки.. - Почему ты пошёл на улицу в таком состоянии? – тихо спрашивает Юнги, когда Намджун возвращается в спальню. - Не знаю. Просто мне понадобилось выйти. И встретить тебя. - Ты что, мой Ангел-Хранитель? - Кажется, что-то вроде этого. - То есть, ты не человек? - Судя по тому, что у меня болит только что ушибленная коленка, вполне себе человек. Бредовый разговор заходит в тупик. - Спокойной ночи, просто Юнги. - Спокойной ночи. И… спасибо тебе. - М. Намджун возится немного, устраиваясь на непривычно жёстком спальном месте, но вскоре притихает. Не спит, конечно. У него не так уж часто кто-то ночует, а незнакомцы – и вовсе впервые. Романы случались с Намджуном тоже не часто, да и заканчивались плачевно быстро, поэтому он с интересом слушает всё более спокойное дыхание Юнги-милые-щёчки, и представляет себе себя самого, что бы он чувствовал, если бы вот такое было всегда. Постоянно. Юнги лежит в уютной кровати, раскинув руки в стороны, и просто смотрит в потолок. От этой свалившейся на голову бескорыстной заботы его защитный панцирь даёт трещину, через которую в душу просачивается жалость к себе. На глаза набегают слёзы, настоящие и честные, но непрошенные слёзы, и Юнги только молится о том, чтобы не издавать лишних звуков. - Ещё четыре дня назад, - тихо говорит он в потолок, и вдруг откуда-то з н а е т, что Намджун его слушает, - каких-то четыре дня назад я был абсолютно счастлив. Настолько счастлив, Ангел мой, что не мог об этом молчать. Мне было нужно поделиться, впервые в жизни. Я был влюблён, - Намджун слушает и вправду, и прекрасно слышит злую, острую усмешку, - четыре дня назад мне так казалось. И я решил… идиот тупой. Я решил, мой Ангел, что мои родители смогут быть счастливы вместе со мной. Знаешь, в тупых фильмах про счастливую любовь родители всегда принимают своих детей. Я, знаешь ли, никогда не отличался слабоумием, но чувства превращают людей в безмозглых существ. И я… я просто сказал родителям, как я счастлив с ним. Намджун тихо хмыкает, потому что многое становится для него понятно. Но не перебивает, просто даёт этим хмыком понять, что слушает очень внимательно. Обращение «мой Ангел» нравится ему до сердечного спазма. - Спутался с сыночком папиного лучшего друга. Представляешь, какая трагедия для целых двух семей? – и снова в тихом голосе звучит такая дикая насмешка над самим собой, что Намджуну очень хочется попросить перестать. Но он, конечно же, не просит. – Отец пришёл в ярость. Я никогда, никогда ещё не видел его настолько злым. Впервые в жизни он поднял на меня руку. И впервые в жизни мама не заступилась за меня. Дальше была дешёвая мелодрама с надрывными речами и финальным отречением от единственного сына. Да и чёрт с ними, с этими старыми занудами. Не больно-то мне и нужна их грёбаная фамилия. Юнги замолкает, и Намджун молчит тоже, чувствуя, что это ещё не конец истории. Короткой, внезапной, очень простой и, вместе с тем, оглушительно драматичной истории. - Он сказал, что я ему не нужен тоже. Что никогда не собирался открываться родителям, а я, тварь такая, взял и испортил ему всё своей тупой болтовнёй. И что я могу выметаться и проваливать на все четыре стороны. Вот такая вот любовь, Намджун. Вот такая вот любовь. Юнги молчит снова, долго-долго – Намджун знает, что тот слёзы глотает, и не мешает ему, не выдаёт своего знания. - Вот так, мой Ангел, я остался без семьи, денег, дома и парня, в один вечер. Классно, правда? Прямо сюжет для голубенькой дорамы. Как же я всё это ненавижу. - Хочешь, я обниму тебя сейчас? Просто так, просто обниму. Мне кажется, тебе нужно. - Нетушки, спасибо. Пока не хочется. Мне вообще теперь не особо хочется… близостей. - Ладно. - Прости? - Ничего. Намджуну очень, очень, очень сильно хочется Юнги обнять. Но не насиловать же его, право слово. Спит ли Юнги в эту ночь, Намджун не знает. Сам он дремлет, несколько раз за ночь просыпается, смотрит снизу вверх на свою постель. Когда уже почти светает, Намджун, проснувшись в очередной раз, долго рассматривает свесившуюся с края кровати тонкую, изящную руку. Юнги красивый. Намджуну никогда не нравились парни. Ни у одного парня из тех, кого он встречал до этого, не было таких хорошеньких щёчек. Всё дело в щёчках. - Что ты творишь, - сердится лохматый Юнги около полудня, когда выползает из спальни, и отбирает у Намджуна банку с кофе и турку, - добро переводишь. Это совсем не так делается. - Ну… прости? – Намджун немного в шоке от таких нападок, но приготовление утреннего кофе уступает и садится за стол, широко зевает. Юнги возится с кофе довольно долго. - Я, оказывается, не умею варить кофе. Вот так, дожил до двадцати трёх, и не знал о себе такого. - Мне двадцать пять, - бурчит Юнги, разливая кофе по чашкам. - У моих род… я вырос при кофейне, так что в этом я шарю. Пей давай, пока горячий. - Молоко в холодильнике. Провидение опять одобрительно машет Намджуну. Юнги разбавляет свой кофе порядочной порцией молока и забирается в дальний угол, туда, где сидел вчера, утыкаясь носом в кружку. - Как спал? - Спал. - Останешься, может? - Может. Юнги остаётся. Просто остаётся, и всё. Таскает у Намджуна одежду, которая сидит на нём, как спущенные с мачты паруса, всё время ворчит и ехидничает, и много спит. Намджун рассказывает о нём Техёну только через неделю. Тот рвётся познакомиться, но Намджун неожиданно совершенно не хочет делиться. Не хочет показывать своего «подопечного» никому. Да и тот не особо рвётся к новым знакомствам. - Мне нужна работа, - задумчиво тянет Юнги однажды вечером, ближе к середине августа. – На твоём месте я бы уже давно прогнал такого наглого нахлебника. - Мне не сложно тебя кормить, - врёт Намджун, потому что теперь приходится брать дополнительные смены, чтобы сводить концы с концами. - Ангелам не пристало врать. - Мой друг работает в ресторане. Хочешь, я спрошу у него… - Мне плевать, чем зарабатывать на жизнь. У Юнги такие щёки, что выноси святых, и Намджун с каждым днём дуреет всё больше. Ему никогда прежде не нравились парни, но Юнги-то ему не нравится тоже, совсем не нравится, тут всё намного хуже. Только вот показать свои чувства Намджун очень-очень боится. Юнги шипастый и кусачий, он же очень чётко дал понять, что не готов к каким бы то ни было отношениям. А Намджун готов. И к отношениям, и ко всем вытекающим: заботиться, терпеть, оберегать, обнимать, смиряться, притираться… ко всей той милой чепухе, до которой ещё ни разу в жизни так и не дошло. - Что бы ты сделал, - осторожно спрашивает он в первых числах сентября, - если бы какой-нибудь парень сейчас предложил тебе… ну, например, свидание? Юнги, кажется, воспринимает это, как забавную шутку. - Свидание? О, только если с цветами и красным вином. На другое я не согласен. И смеётся. То есть, на самом деле – смеётся. Искренне и хорошо. Улыбка у него невероятная, и щёчки от неё становятся ещё круглее и мягче на вид. Намджун смотрит на растянутые конфетно-розовые губы, и пропадает. Просто пропадает. - Вот как, - говорит он, старательно делая вид, что вопрос его был обусловлен только праздным любопытством. - А тебе всегда нравились парни? - Это допрос? - Это интерес. - Всегда. Впервые я втюрился в двенадцать лет, в учителя математики. Он был молод, горяч, чертовски красив, как мне тогда казалось. Я вздыхал по нему два года, а потом забил. - Так просто? - Моя жизнь достаточно сложна сама по себе, так что я не усложняю. Намджун помогает Юнги устроиться бариста, и тот платит половину аренды, покупает кофе, молоко и рамён, обзаводится собственной одеждой, и, кажется, продолжает жить. Кажется, немного переживает свою боль. По крайней мере, настолько, чтобы не ходить живым мертвецом. В свой день рождения Намджун приходит домой с бутылкой красного и большущим букетом трогательных лизиантусов. - У тебя свиданка? – интересуется Юнги, как всегда, уютно устроившись на кухне, и залипая в телефон. - Типа того. - Ты не говорил, что у тебя есть девочка. - У меня её нет. - А, значит, это первое свидание. - Типа того. - Куда пойдёте? Мне свалить на ночь? Намджун немного медлит, собирается с силами, с мыслями, а потом улыбается ласково-ласково, протягивая букет. - А куда бы ты хотел пойти? Юнги переводит подозрительный взгляд с букета на Намджуна и обратно. - Клеишься, что ли? - Нет, вовсе нет. Приглашаю на свидание. Всё, как ты просил – цветы и вино. Или тебе такие не нравятся? - У тебя щёки красные, между прочим. - У тебя тоже, - улыбается Намджун. Юнги молчит, долго-долго молчит, у Намджуна даже начинает ныть вытянутая рука с цветами. - Ты серьёзно? - Очень. Такой румянец на округлых щеках Юнги очень идёт. Намджун любуется и терпеливо ждёт. - Я купил хорошее вино. - Я никуда не пойду. Сердце пропускает удар и омерзительно тоненько тянет в широкой груди большого и доброго Намджуна. Он осторожно кладёт цветы на стол, ставит рядом бутылку и опускает глаза. - Извини. Я не хотел… - Я в том смысле, что свидание дома как раз в моём вкусе. – Юнги ворчит, как всегда, откладывает, наконец, телефон, и принимается изучать этикетку на винной бутылке. – Ты слишком хороший для этого мира, просто Намджун. - А для тебя? - И для меня. Но давай попробуем. Намджун волнуется так, как ещё не волновался никогда в жизни. Он очень старается быть галантным, но всё равно проливает вино на стол и на себя, ужасно нервничает, смято извиняется, и Юнги опять смеётся. - Да расслабься ты, слышишь, Ангел мой? Расслабься. Намджун старается выполнить эту просьбу, потому что в уже почти привычном обращении звучат какие-то новые нотки. Ещё не нежность, но словно бы её предчувствие. - Давай смотреть кино? Это вполне входит в понятие свидания, тебе не кажется? Если ты не расслабишься, ты взорвёшься. Юнги выпивает чуть больше половины бутылки, и Намджун, бессовестно этим пользуясь, подставляет своё плечо под потяжелевшую голову, когда Юнги устраивается на уже давно е г о кровати перед ноутбуком. - Эй, - говорит Юнги ближе к середине фильма, слишком для него заумного и философского, - вот сейчас уже пора. - Что пора? - Тупица. Только звучит это совсем не обидно, совсем не зло, не то, что раньше. Намджун смотрит жалобно, потому что ему всё ещё не понятно, и Юнги мягко щёлкает его в нос. - Целовать-то меня будешь, герой? Сейчас уже как раз пора. - Точно? - Я и треснуть могу. - Хочешь? - Намджун! Губы у Юнги мягкие-мягкие, с лёгким привкусом вина, и это, кажется, лучшее, что с Намджуном случалось за все двадцать четыре года. Юнги целуется мягко, но смело, очень долго и с явным удовольствием, осторожно трогает юрким язычком намджунов рот, даёт себя обнимать, и даже сам кладёт тонкие руки на широкие плечи. И, наконец, наконец, чувствует себя в безопасности. Защищённым. Спокойным. - У меня день рождения сегодня, - говорит Намджун, когда поцелуй заканчивается очень ладно и легко. - Вот как? Ну, поздравляю. Знаешь, что я тебе подарю? - М? - Убранный в шкаф футон. Будешь спать со мной? Только пока просто спать, ладно? Я не очень-то пока готов к… - Просто спать, - кивает Намджун, - хоть до второго пришествия п р о с т о спать. - Нет уж, это слишком долго, пожалуй. И уже не до фильма, Намджун закрывает крышку ноутбука ногой, и обнимает махонького Юнги с самыми милыми во вселенной щёчками, гладит по волосам, а потом целует снова и снова. Провидение вежливо отворачивается, оставшись совершенно довольным своими подопечными, у которых ещё большая-большая, хорошая жизнь впереди. OWARI