Муладхара

      Он снова видел их во мраке.       Лица, перекошенные от ужаса, застывшие в немом непонимании или даже обретшие вечный покой без всякого осознания. Этих людей было не мало, эмоции их лиц разнились, но он помнил каждый лик. Людей пожирала устрашающая мгла, а над всем этим ужасным, но вместе с тем и прекрасным в своей устрашающей силе хаосом парил один единственный человек — он сам. Тот же он, все такой же внешне, но такой чужой и инородный, пугающий и отвратительный.       Сколько еще людей должно погибнуть? Скольким еще ты собираешься причинить такую боль? Кто должен стать твоей следующей жертвой? Ты чудовище, худшее из всех, что были на свете. Ты ужасен. Ты — разрушитель всех устоев. Когда ты сам это поймешь?       Все эти голоса постепенно сливались в единую пугающую какофонию истеричных криков, а образ его как того самого разрушителя и убийцы разрастался над мглой, заполняя разом все и пугая еще сильнее. И в какой-то момент он узрел собственные глаза — красные, точно наполненные кровью, такие пугающие. Такие чужие.       Они тоже убивали. Нет в мире безгрешных. Они отняли у тебя все, что ты так любил, и теперь ты имеешь право на месть. Люди — вот величайшее зло этого мира. А ты не такой, как они. Ты выше их всех.       Собственный голос становился все более неузнаваемым и постепенно мерк, сливаясь с другими голосами. Теперь они были похожи на крики грешников из глубин ада.       — Нет! Я не хотел никому причинять вреда! Нет!       Он пытался сбежать от всего этого. Не видеть этих лиц, что теперь сливались вместе, не видеть самого себя — бездушного убийцу, что унес так много жизней. Сбежать прочь от всего и сразу, истошно крича о том, что он не хотел быть тем, кем являлся.       — Ал, проснись же!       Едва его тряхнули за плечо, как парень подскочил на месте, едва не ударившись о того, кто спас его от кошмаров, разбудив и приведя в чувство.       — Я не хотел… — выдохнул Альфред Джонс, теперь уже смотря на своего брата и узнавая его лицо, такое родное и наполненное добротой.       — Я знаю, Ал. Все хорошо, я рядом.       Мэттью обнял брата, прижимая к себе, и Альфред позволил себе расслабиться и отдышаться. Да, сейчас все хорошо, это был кошмар, или же это было деформированное воспоминание из недавнего прошлого, в котором он сам, пусть и не желая того, сотворил много ужасного.       — Я… прости, я опять кричал, да?       Брат отстранился от него и улыбнулся.       — Да не особо, скорее просто ворочался. Вот я и проснулся.       — Я тебя все-таки разбудил?       Мэттью повернулся в сторону небольшого оконца и хмыкнул.       — Уже полдень. Думаю, мы скоро будем на месте, так что это даже хорошо, что ты меня разбудил, иначе бы нас самым грубым образом расшевелил этот Мюллер, а у него методы не из нежных.       Брат усмехнулся, так что Альфред не смог не улыбнуться ему в ответ. Проснувшись окончательно, он чуть потянулся, разминая мышцы.       — Мы уже в Китае, да?       — Определенно, — кивнул Мэттью. — Кажется, нас потом ожидает еще один перелет, но куда — я не знаю, Мюллер молчит об этом.       — Ну и черт с ним.       Перелет длился не так долго, как можно было бы подумать, а поездка в Китай была самой ничтожной платой за то, что они сделали. Вернее не они, а он — Альфред. Это ведь по большей части была его вина. И да, им повезло, что их не убили разом, а просто отправили туда, куда было принято отправлять всех людей, что отличались от обычных.       Когда-то очень давно появились первые нелюди. В обиходе их называли именно так, хотя были и научные названия, куда более толерантные. Нелюди весьма неоднозначно принимались в обществе людей, а потому и старались жить обособленно. У них были свои отличия. Иногда и куда реже отличия были внешними: заостренные уши, длинные клыки, синий или алый цвет кожи, врожденные перламутровые отметины, глаза с вертикальными зрачками, хвосты, шипы на плечах или спине и многое другое. Были ли эти явления результатом мутаций, люди однозначно не знали, потому как помимо внешних, были и другие отличия, невидимые на первый взгляд. Первую тревогу забили в теперь уже далеком 1958 году, когда одна маленькая девочка случайно сожгла целый квартал в Торонто, да так, что не осталось даже руин от многоэтажного здания. Внешне у девочки не было никаких особых отметин, но этот дьявольский дар делал ее одной из нелюдей, тех самых существ, которые отличались и были опасны для общества.       Правительства всех стран забили тревогу, когда люди массово начали травлю нелюдей, пытаясь собственными силами избавить мир от угрозы, которую в большинстве своем они себе и выдумали. Опорной точкой стал случай на Дальнем Востоке, когда целая толпа людей была массово заморожена в летний день. Больше пятидесяти человек погибли, и после этого началась самая настоящая паника.       По этой причине правительства всех стран совместно создали интернациональную организацию по поиску нелюдей. Целью агентов организации было не пленение нелюдей, и уж тем более не их уничтожение. Врожденные способности нелюдей могли быть использованы во благо, и многие это понимали. Так что организация по работе с нелюдьми имела своих агентов во всех точках мира. Кто-то из нелюдей активно шел на контакт и принимал помощь организации. В случае если его умения не несли в себе опасности для окружающих, его могли устроить на работу, помочь с маскировкой и историей, чтобы он жил полной жизнью. В случае, если нелюдь обладал какой-то выдающейся способностью, из него делали специального агента. Ведь всегда полезно иметь при себе человека, который мог бы управлять на расстоянии огнем или металлом, проходить сквозь предметы, поднимать очень тяжелые вещи или делать что-то еще, что не смог бы сделать обычный человек. Такие нелюди приносили пользу, но им предстояло пройти специальное обучение. И кто бы мог обучать нелюдей лучше, чем сами нелюди.       Были и совсем уже отдельные случаи — нелюди, опасные для общества. При том опасными они могли быть по разным причинам. У кого-то было желание использовать свои силы в своих целях, как, например, имевший немыслимую регенерацию мужчина, что стал разыскиваемым киллером, или все та же девочка, что случайно сожгла живьем целый квартал. С такими нелюдьми все происходило куда сложнее и по обстоятельствам.       Сейчас Альфреду только и оставалось, что думать о том киллере, которого в итоге заперли в каком-то подвале, ибо убить его было практически невозможно. А вот девочка, имени которой он не знал, по итогу стала спецагентом. Она прошла некое обучение, научилась управлять своими силами и теперь спасала чужие жизни. Теперь для многих она была героем, хотя и были злые языки, что то и дело поминали о ее прошлом. Да уж, люди порой куда хуже, чем нелюди.       Альфред тоже хотел быть героем. Он и его брат рано обнаружили, что они нелюди, и к их большому несчастью они еще в детстве столкнулись с ныне незаконным движением «Истинные люди», представители которого творили линчевание нелюдей. Когда толпа разъяренных мужчин и женщин напала на их небольшой домик на ранчо, отец семейства велел жене взять сыновей и бежать прочь. Уже позже она узнала о том, что толпа буквально разорвала ее мужа на части, а дом сожгла. Альфред весьма смутно помнил детство, что-то не позволяло ему воспроизводить все картины прошлого так же четко, как это мог делать Мэттью.       Женщину с сыновьями все же нашли в скором времени, и тот миг, когда она была зверски убита, Альфред помнил совершенно четко, но события, что были после, превратились в сплошное темное пятно. Мэттью не рассказывал ничего, он вообще избегал этой темы и всякий раз настаивал на том, что они просто смогли сбежать, как и велела им мама. Они долго скрывались от всего мира, попрошайничали, иногда промышляли мелким воровством, но все лишь ради того, чтобы выжить.       Новой отправной точкой стало последнее происшествие. Получилось так, что Альфред и Мэттью наткнулись на масштабную акцию протеста в самом центре города, в который их по итогу занесла судьба. Люди, последователи уже давно запрещенных «Истинных людей», требовали, чтобы все нелюди были уничтожены во благо мира, а организация по работе с нелюдьми расформирована. Мэттью, который всегда хорошо ощущал любые изменения в настроении брата, пытался увести его, но Альфред всегда плохо собой управлял.       Он вспомнил. Вспомнил все так очевидно и ясно, словно это было лишь вчера. Сначала смерть отца, а потом и смерть матери. Он вспомнил себя ребенком, смотрящим с ужасом на труп любимой мамы, вспомнил всю ту ненависть, что он испытывал по отношению к тем людям, что сотворили подобное. Его силы вырвались наружу, прямо как в день смерти матери, и парень запоздало понял, что Мэттью лгал ему, он щадил его и не говорил правду. А правда заключалась в том, что Альфред использовал свои силы, чтобы убить этих людей.       Ситуация повторилась. Когда люди начали корчиться в муках, Альфред испытал полное удовлетворение. Ему не пришло в голову ни на миг осознание того, что от его действий зависят чьи-то жизни. Этого не было, лишь жажда мести, не более того. И страшно подумать, что было бы, не вмешайся тогда Мэттью. Только благодаря нему половина жителей Нью-Йорка не умерла в тот день, а лишь впала в кому. Они в скором времени очнулись, обошлось без жертв, но теперь Альфред как никогда прежде понимал, что это заслуга именно его брата.       Их способности радикально отличались. Мэттью мог исцелять одним лишь прикосновением, мог лечить болезни, в исключительных случаях даже вернуть к жизни умершего, но только если с момента смерти прошло не больше часа. Сила же Альфреда была противоположной: он мог убивать людей силой мысли, причинять им боль, будить в их телах самые разные болезни. Спектр его возможностей был большим и устрашающим, но самым страшным было то, что он весьма неважно владел своей силой. Он не умел толком управлять ею, и именно поэтому был опасен для всех.       После происшествия в Нью-Йорке их нашли агенты организации по работе с нелюдьми. Агент Людвиг Мюллер, который и сам был представителем нелюдей, относился к ним подчеркнуто холодно и с долей опаски, но Альфред был ему благодарен за участие в их с братом судьбе. Мюллер первым понял, что братьев нельзя разлучать, иначе они оба становятся неуправляемыми. Их силы выходили из-под контроля без своего антипода рядом. И именно Мюллер настоял на том, что Альфреда нельзя убивать. Парень не обманывался на этот счет. Опасные нелюди, такие как он сам, подлежали уничтожению. Зачем кому-то нужен нелюдь, который может в любой момент убить все население мира? Но Мюллер настоял на своем, и вот теперь он сам лично сопровождает конвой и везет братьев в место под названием Южный Шаолинь.       Это место считали едва ли не легендарным, многие даже не верили, что оно существует на самом деле. Но по рассказам Мюллера выходило, что этот древний храм, спрятанный от глаз посторонних, давно стал местом, в котором обучали нелюдей. Каждый спецагент на службе у организации провел в Южном Шаолине определенное количество времени, пока не стал готов нести службу.       — Эй, Мэтти, — обратился Альфред к брату, уже натянув на переносицу очки. — Почему ты не говорил мне о том, что я тогда… Ну, ты понимаешь… В день смерти мамы…        «Что я стал безжалостным убийцей». Сколько бы Альфред не думал, он не понимал, как его брат вообще от него не отвернулся в тот же день. Да, у них была нерушимая связь близнецов, но ведь Мэттью искренне отвергал любое насилие, как он мог простить ему подобное? Брат его, к слову, лишь улыбнулся, и в улыбке этой было много грусти.       — Ты не виноват, Ал. У нас обоих не было выбора, сам знаешь.       Альфред лишь сглотнул и кивнул. Он не будет спорить, Мэттью просто добрейшая душа, он не умеет ненавидеть по своей природе, но сам Альфред прекрасно понимал, что выбор у него был, что вина его во всем этом есть. В конце концов, ему же понравилось то, что он делал с теми протестующими? Ему нравилось причинять боль.       — Как скажешь.       Самолет был на месте уже через полчаса. В предрассветных сумерках мало что можно было рассмотреть, так что у Альфреда не было даже догадки о том, где бы они могли быть. Возможно на севере Китая, а возможно их вовсе обманули. Узнать это наверняка он не мог. Людвиг Мюллер, который уже поручился за них и заслужил тем самым доверие, окинул братьев задумчивым взглядом. Среди всех безликих охранников он казался Альфреду самым живым и понимающим, ведь он на собственной шкуре познал, какого это — быть нелюдем в обществе людей.       — Дальше на вертолете в высокогорье, — коротко сказал Мюллер. — Там вас встретит настоятель, который и займется вашим обучением, — он подумал немного, а потом добавил: — Желаю удачи.       Мэттью благодарно улыбнулся.       — Спасибо вам за все, мистер Мюллер.       Людвиг коротко кивнул. Братьев повели в сторону того самого вертолета, а Мюллер еще долго смотрел им вслед. Чутье подсказывало ему, что подставившись, заступаясь за этих своих сородичей, он поступил правильно, пусть даже разум и кричал, что это был самый глупый поступок в его жизни.

***

      Южный Шаолинь оказался в самом деле древним храмом, поражавшим своими размерами. Пролетая над местностью, Альфред и Мэттью смогли увидеть помимо каменных строений изумрудные заросли растений и множество людей в тускло-желтых одеждах. Храм был просто насквозь пропитан духом китайской древности, начиная от раскатистых крыш из красной черепицы и заканчивая настенными иероглифами. О чем вели речь эти самые иероглифы, не понимали ни Альфред, ни Мэттью, но это нисколько не умаляло их восторга. Так уж получилось, что подобное братья могли видеть лишь в старых боевиках про кунг-фу, да и то в детстве, так что первый день в Южном Шаолине был похож едва ли не на сказку. Разместившись в указанной комнатке с двумя кроватями и полнейшим аскетизмом в обстановке, Альфред провел вечер и ночь в раздумьях, то смотря на мирно посапывающего брата, то поглядывая в окно на мигающие огоньки китайских фонариков, думая о том, что ему не хотелось бы засыпать и снова видеть себя и свою подноготную в качестве ночного кошмара. Однако парень не мог не отметить и некоторые плюсы своего положения. Теперь им с братом было где ночевать, и, кажется, были люди, которым не наплевать на них. А вернее нелюди, да, ведь в Южном Шаолине не было ни единого простого человека. И в этом тоже были свои плюсы. Альфред не любил людей, порой даже боялся их, а потому понимал, что ему лучше держаться от них подальше.       Наверняка будет интересно изучать кунг-фу в старинном храме с настоящими учителями. Все лучше голодной жалкой жизни сперва в Квебеке, а потом и в Нью-Йорке, где они с братом были изгоями. Среди своих должно быть лучше.       Наутро к ним пришли два монаха, совсем юных азиата с бритыми головами, дабы вручить им новую одежду и сказать, что настоятель уже ожидает их на тренировочном плацу. Мэттью нервничал все сильнее, опасаясь неизвестности и толпы незнакомых людей, а вот Альфред был даже немного весел.       — Надеюсь, нас не заставят бриться на лысо, — усмехнулся он, почесав макушку и растрепав светлые волосы. — Мне бы не пошло. А все остальное просто пустяк, так что не дрейфь, братец.       Мэттью неловко прижал к груди стопку одежды и тут же кивнул. Они оба пока мало понимали, как вообще такая одежда надевается, но это не было большой проблемой.       — Да, думаю, все будет хорошо, — кивнул Мэттью. — И в этом монастыре не все бритые. Смотри.       Положив одежду на край кровати, он первым приблизился к окну. Поняв, что брат обнаружил что-то интересное, Альфред поспешил за ним. Из окна открывался потрясающий вид на местность, зеленые заросли, вековые бамбуковые деревья с висящими на них лианами и речку неподалеку. Но взор Мэттью был устремлен на людей, что застыли прямо в воздухе на высоте не менее пятидесяти метров. Они все были облачены в монашеские одежды, и у каждого были белоснежные волосы. Альфред выделил взглядом сперва фигуру девушки, белая коса которой покачивалась на ветру. Странно, но ему отчего-то не приходило в голову, что в этом шаолиньском монастыре могут быть еще и девушки. А потом он заприметил мужчину, что замер в воздухе как-то обособленно от остальных.       — Вон тот, кажется, учитель, — предположил Мэттью. — И выглядит куда внушительнее. А еще у них у всех седые волосы.       — Они летают?       — Думаю, что парят. В этом храме и правда много разных нелюдей, — Мэттью посмотрел на брата. — Думаю, мы оказались там, где нам самое место, Ал. Здесь все такие, как мы.       Альфред не был в этом уверен, но он все же кивнул в ответ и улыбнулся.       — Надеюсь на это.       Когда они, наконец, оказались на тренировочном плацу после изматывающего кросса с препятствиями в виде многочисленных коридорчиков и тротуаров, братья еле отдышались и уставились на настоятеля. Этого человека они уже видели минувшим днем, но тогда он едва ли сказал им больше пары фраз, лаконично заметив, что даст им отдохнуть после изматывающего пути. Звали этого человека учитель Яо. Он был черноволосым азиатом невысокого роста, внешне хрупкий и тонкий, с весьма молодым лицом и хитрыми карими глазами, в которых читалось превосходство. Его длинные волосы были собраны в конский хвост и перевязаны лентой, а в руках виднелись массивные четки с деревянными бусами и пестрой кисточкой. Альфред отчетливо понимал, что у него нет даже малейшей догадки о том, сколько лет может быть этому человеку. Выглядел учитель Яо даже очень молодо, словно вчерашний школьник или выпускник колледжа, но чутье подсказывало парню, что в таком возрасте вряд ли можно стать настоятелем храма Южный Шаолинь.       — Вы опоздали, — заметил учитель, смотря на братьев искоса. — Дисциплины никакой, но это мы поправим. Хочу сразу расставить приоритеты, молодые люди. Мне поручено заняться вами, потому как сил у вас много, а умений нет никаких. Но вы еще можете пригодиться миру, так что моя задача вас поднатаскать, — учитель замолк на несколько мгновений, а потом осмотрел братьев весьма пристально. — Итак, братья-близнецы из Америки, скажите на милость, почему у одного из вас фамилия Джонс, а у второго Уильямс?       Альфред хмыкнул.       — Нашим родителям было влом решить, какую фамилию выбрать. А вам-то это зачем?       Мэттью тут же пихнул его локтем в бок. Да уж, нельзя дерзить настоятелю монастыря, это может иметь дурные последствия.       — Простите, учитель, — сказал Мэттью. — Мой брат еще не знает, как нужно себя вести. Дело в том, учитель, что наши родители долгое время были в бегах из-за того, что они оба были нелюдьми, у Альфреда фамилия отца, а у меня фамилия матери. Так решили наши родители, чтобы запутать преследователей.       Учитель Яо посмотрел на Мэттью откровенно оценивающе.       — Мне приятно видеть, что хоть один из вас умеет себя вести. Что ж, идемте за мной, юнцы, самое время начать ваше обучение. А сперва я расскажу вам немного о нашей жизни в храме.       Обернувшись, Яо зашагал куда-то в сторону, а Альфред смог перевести дух и оглядеться. Тренировочный плац был просто огромным. На одной его части больше двух десятков монахов с бритыми головами синхронно выполняли какие-то упражнения под чутким надзором учителя, в другой части были люди куда более европейской наружности, они занимались медитацией, устроившись на каменных плитах в позе лотоса.       — Класс, — подытожил Джонс. — Мы будем изучать кунг-фу.       — Умоляю, Ал, только не зли учителя, — шепнул Мэттью. — Ты ведь знаешь, как это важно.       Да, парень это понимал и сам себе твердил, что надо проявлять учтивость и быть паинькой, хоть и выходило у него это как всегда неважно.       — Двери храма открыты для всех нуждающихся, чьи врожденные таланты мешают им социализироваться, — сказал тем временем учитель Яо, за которым они шли. — Южному Шаолиню больше трех тысяч лет, и все эти годы мы совершенствовали наше мастерство, постигали высшие смыслы и достигали духовного просвещения. На моей памяти каждый выпускник достиг своих целей и ушел во внешний мир с бесценным багажом знаний и умений. Всех и не сосчитать. Самые же одаренные оставались при монастыре и сами становились учителями, дабы делиться своими знаниями с другими. Так что мы сможем и из вас вылепить что-то достойное, — учитель на миг обернулся. — Благо я в этом храме со дня его основания, с тех времен, когда здесь был только один деревянный домик со скромной крышей. Я знаю, что нужно делать.       Альфред и Мэттью синхронно нахмурились.       — Но, учитель, вы же сказали, что храму больше трех тысяч лет, — неловко сказал Мэттью. — Или вы перерождались и приходили сюда вновь?       Да, истории про перерождения братья слышали. Это не было религиозным догматом, все знали о том, что человек может переродиться в любое существо, будь то другой человек, животное, птица или насекомое, а вот нелюдь перерождался в нелюдя и со временем вспоминал свою прошлую жизнь в мельчайших деталях и учился управлять новыми способностями.       — Нет, юнец, — учитель отвернулся. — Я достиг духовного просвещения и больше не могу переродиться.       Мэттью не решился спросить что-то еще, а вот Альфред не смог сдержаться.       — Так вам три тысячи лет? — подумав, он добавил: — Учитель.       Яо с важным видом кивнул.       — Именно так, юнец. Коль сможешь достичь духовного просвещения, застынешь в своем возрасте и в этой жизни, познав все таинства миров, и станешь сосудом для сбора жизненной энергии. Тебе есть к чему стремиться, как и всем нам.       Альфред мало что понял. Нет, становиться каким-то там сосудом он не хотел, а вот научиться использовать свои способности, не убивая при этом сотнями людей, хотел определенно. Он помнил истории о той самой девочке, что однажды сожгла людей, помнил о том, что теперь она герой. И Джонс тоже хотел быть героем, спасителем для всех, символом справедливости, чести, отваги и мужества.       Учитель еще что-то говорил про какие-то духовные таинства, но Альфред его не слушал. Его взгляд был устремлен на тех самых беловолосых людей, что застыли в воздухе. Вот один из них, самый заметный по комплекции человек, которого Мэттью обозначил учителем, разогнулся и подал знак остальным. Они вдруг разом упали, все эти люди. Но не успел Джонс испугаться, как беловолосые застыли в паре метров от каменистых плит, а после спокойно коснулись земли ногами. Ученики поклонились учителю и разошлись, а тот остался стоять на месте. Вот он посмотрел на Альфреда, и парень запоздало понял, что учитель Яо направляется как раз к этому беловолосому мужчине.       — И именно поэтому нам стоит поспешить с вашим обучением, юнцы. Надеюсь, вы меня поняли?       — Да, учитель, — закивал Мэттью. — Мы очень вам благодарны за то, что вы взяли нас под вашу опеку.       Альфред тут же осознал, что прослушал нечто важное, пока смотрел в упор на беловолосого человека, на то, как тот с невероятной грацией оказался на плацу. Это было довольно впечатляющее зрелище.       — Учитель Яо, это и есть новые ученики?       Едва услышав голос мужчины, Джонс невольно замер. Этот голос не подходил такой внушительной комплекции, казался слишком тихим и даже мелодичным. Теперь сам мужчина казался даже как-то моложе внешне.       — Они самые, учитель Иван, — кивнул Яо. — Как видишь, работы непочатый край.       Мэттью смотрел на беловолосого человека с неприкрытым восторгом, и Альфред не мог его не понять. Тот был под два метра ростом с сильными плечами, но весьма узкой талией, плотно перевязанной поясом монашеского костюма. Именно из-за пояса и выделялись его объемистые бедра, на которые Альфред при всем желании не смог бы не обратить внимания. Он вообще всегда подмечал все детали внешности мужчин, что уж скрывать, они ему нравились, и притом в весьма определенном смысле.       — Нет задачи, с которой бы не справился учитель Яо, — сказал беловолосый, обращаясь к братьям. — Вы оба в надежных руках.       Он задержал взгляд на Джонсе, так что тот смог разглядеть его глаза весьма необычного фиолетового оттенка. Никогда прежде юноша не видел такой экзотической внешности. Брови и ресницы мужчины были под цвет волос на голове, и нет, это не было сединой.       — Мы рады, — улыбнулся Мэттью. — Вы тоже учитель? Мы видели, как вы парили в небе.       Альфред просто смотрел на этого человека, точно забыв обо всем на свете. На его сильную шею, щедро покрытую шрамами, на проступающие ключицы, оголенное плечо, кисти рук, прижатых к груди. Он просто не мог отвести глаз, и это даже немного пугало.       — Мои ученики располагают похожими на мои талантами, — кивнул мужчина. — Я вот предрасположен к тому, чтобы управлять погодой, но парение достигается путем духовного развития. Благо мне попадаются талантливые и способные ученики.       Учитель Яо тут же цокнул языком.       — Ох, не скромничай, учитель Иван, ты один из самых лучших духовных наставников из всех, что я когда-либо знал, а уж я многих повидал.       — Даже если и так, в том ваша заслуга как моего первого учителя.       Эти двое рассыпались во взаимных любезностях, а Альфред вдруг ощутил совершенно неуместный укол ревности. Ему стало еще более не по себе, так что он усмехнулся, стараясь скрыть свою нервозность.       — Так когда мы начнем учиться кунг-фу?       Учитель Яо посмотрел на него так, словно узрел самого глупого человека в мире.       — Кунг-фу? — спросил он. — А что на счет основ чань-буддизма и изучения тайцзицюань и цигун?       Альфред ожидаемо завис от потока незнакомых слов, запоздало поняв, что и правда прослушал много важного. Учитель Яо кивнул, все поняв.       — Вы хоть и близнецы, но бесконечно разные оба. Учить вас вместе нельзя ни в коем случае, потому как один развит духовно, а второй физически. Нужен радикально разный подход.       Да, учитель был прав, тут и не поспоришь.       — Но нас нельзя разлучать, — тут же сказал Джонс, памятуя о том, что его способности, как и способности Мэттью начинают бесноваться без антипода. Однако Яо снова кивнул.       — Не переживай, юнец. Вы оба будете в Южном Шаолине и в полной безопасности. Но учиться будете отдельно. И нет, юнец, — учитель строго посмотрел на Альфреда. — Учить боевым навыкам того, кто способен убивать людей силой мысли и не способен управлять своими силами, никто не будет. Тебе нужен духовный рост, нужно открыть твои чакры. Так что я займусь, тобой, Мэттью, — тонкая смуглая кисть, обмотанная деревянными четками, указала на Уильямса. — Ты нуждаешься именно в физическом развитии. Готовься постигать ушу, юнец.       Джонса охватило искреннее возмущение.       — А я?       Неужели его посадят медитировать, в то время как Мэттью будет учиться кунг-фу? Это же несправедливо.       — А ты, — терпеливо отозвался Яо, — будешь постигать духовное развитие. Что скажешь, учитель Иван? Возьмешься за него?       Все возмущение Альфреда словно рукой сняло. Он понимал, что это безумие, но разве он мог что-то с собой поделать? Этот беловолосый учитель так и приковывал к себе взор. А когда его фиолетовые глаза метнулись к нему, сердце Джонса забилось быстрее.       — Возьмусь, — кивнул Иван. — Нам предстоит пройти долгий и сложный путь.       Он улыбался, и в этой улыбке чувствовалось что-то такое… Джонс и сам не понимал, что именно, он просто смотрел на этого человека во все глаза и думал о том, что будет не против скучных медитаций, если они будут в компании этого странного человека.

***

      Чем более монотонными становились медитации, тем больше Альфред чувствовал, что просто сходит с ума. За минувшие три месяца у него было сразу три срыва, в итоге его успокаивал Мэттью, однако Иван, наблюдавший за братьями словно ученый, выводивший новый сорт растений, был непоколебимо спокоен. Казалось, он так изучал Джонса и его возможности. Или же так оно и было. Прошло еще два месяца, в ходе которых Альфред вовсе не раздражался, а потому и не сорвался ни разу. Ни разу его не обуревала его темная сущность, которой хотелось чужих смертей. Даже кошмары постепенно сошли на нет, но положение в целом не улучшилось. Просто на смену одним напастям пришли другие.       Каждую ночь Альфред слушал, как дышит Мэттью. Тот спал крепко, уставший после тренировок. Да, Мэтти делал успехи во всем. За пять месяцев он освоил как боевые науки, так и философские, и даже жадный до похвалы учитель Яо это подмечал. Теперь Мэттью осваивал свои таланты, обособляя их от способностей Альфреда и развивая отдельно. А вот Джонс словно застрял на перепутье и не мог сделать и шага вперед. Каждый день был монотоннее предыдущего. Он вставал ранним утром и медитировал с учителем Иваном на свежем воздухе. Тот то и дело говорил ему о том, что он должен думать о своей душе и своей силе, познавать себя и свою сущность, но Альфред сразу перестал хотя бы стараться. Он все чаще просто смотрел на самого Ивана, на его лицо, линии бровей, полные щеки, подбородок, испещренную шрамами шею. Просто смотрел, а потом ругал сам себя за свои же мысли.       После обеда, на котором по обыкновению собирались все обитатели монастыря в одном огромном зале, Альфред отправлялся следом за Иваном в заваленное книгами и старинными письменами помещение, в котором пахло библиотечной пылью. Вручив ученику кисть и чернила, Иван заставлял Альфреда писать иероглифы, значение которых юноше приходилось постигать в процессе совершенствования. Это Джонса бесило сильнее прочего, потому как терпения не хватало совершенно, но Ивану было наплевать.       — Пока не получится идеальный иероглиф, мы не сможем продвинуться дальше. Первая чакра, которую ты должен открыть — муладхара. Она слишком важна для всего твоего организма, без должной подготовки нельзя даже пытаться ее открыть. А ты вовсе не готов, Альфред.       Первые три месяца Альфред злился и ненавидел как Ивана, так и свои каракули и измазанные в чернилах руки. После третьего срыва он начал стараться. А уже потом парень запомнил названия всех семи чакр и места их расположения, а так же способы их открытия. Ему нужно было постичь именно муладхару, на остальное могут уйти годы медитаций. Постигший седьмую чакру — сахасрару, — достигает духовного просвещения и становится по сути бессмертным. Такое в принципе подвластно далеко не каждому усидчивому йоге.       После чернильной пытки Джонс бродил по местным лесам в полном одиночестве, дабы постигать природные таинства. Иван велел ему смотреть на растения и животных, изучать их повадки, стараться узреть души всех живых существ и понять, что каждая веточка и листочек в этом лесу ценны и неповторимы.       Альфред не видел разницы в упор, просто не мог увидеть того, что требовал от него Иван. И именно поэтому вечерняя медитация была бессмысленной, именно поэтому он застопорился на месте, а Мэттью, вечно чуткий и проницательный Мэттью уже добился успехов.       Они почти не общались, разве что перекидывались какими-то дежурными фразами утром и перед сном, оставаясь наедине в своей комнате. Уильямс видел состояние брата и не хотел лишний раз действовать ему на нервы, а Джонс был ему за это благодарен.       Близилась осень. Даже всегда спокойный и уравновешенный Иван постепенно терял терпение, а Альфред перестал верить в себя окончательно. Каждый день был как предыдущий, все превратилось в скучную привычку. Другие монахи поглядывали на Джонса чуть ли не с жалостью, но это даже не злило. Мэттью не знал, как заговорить об этом, а потому тактично молчал.       — Что тебя удерживает? — спросил как-то Иван, уставившись на Альфреда.       Тот воображал в голове кучу непристойностей со своим учителем, дабы не заснуть в ходе медитации, а потому вопрос застал его врасплох.       — А?       — Что блокирует твой доступ к твоей внутренней ци?       Джонс моргнул пару раз, пытаясь понять, о чем речь.       — Моей внутренней чему?       — Энергии, — ответил Иван. На его красивом лице не было привычной улыбки, но и раздражения не наблюдалось. — Все твои способности — это энергия ци, что бежит по твоим венам вместе с кровью. Но ты уже пять месяцев не можешь взять ее под контроль. Твой брат управился за две недели.       Альфред отвел взгляд. Теперь он понимал, о чем ему толкуют. Его внутреннее я, темный он, та самая сущность, что желала всем смерти — вот кто на самом деле управлял его энергией. Подавить эту сущность Джонс с горем пополам смог, но вот выжить ее из себя и взять все в свои руки никак не выходило.       — Я не знаю.       Иван положил ладони на свои колени. Он был определенно красив, хотя монашеские тускло-желтые вещи шли далеко не каждым. Вот таким, сидящим в позе лотоса и постигая какие-то высшие силы, Иван казался утонченным и грациозный, он даже спину держать умел красиво.       — Ты можешь уйти прочь, — сказал вдруг учитель. — Пока ты не ведаешь ответа на этот вопрос, не имеет смысла медитировать. Ищи ответ, Альфред.       Джонсу вдруг показалось, что его полоснули ножом по сердцу, до того больно было осознавать, что он подвел учителя. Подвел Ивана, перед которым было стыдно еще и за свои фантазии.       — Прости…       Он, наверное, худший ученик из тех, что были у Ивана.

***

      Весь последующий день Альфред провел в напряженных раздумьях. Какие только мысли не приходили в голову, но все в итоге сводилось к тому, что он оказался бесполезным. Все прежние мысли о том, что он может стать героем, стали меркнуть, а на их место начала возвращаться та самая темная сущность. А ведь медитации в компании Ивана смогли ее однажды прогнать, равно как и все те прогулки по лесу. Джонс помнил, как он сам часами смотрел то на пчелиный улей, то на муравейник, то на сбившихся в стайку обезьян, когда стало ясно, что лишь сосредоточенными наблюдениями он сможет добиться того, что требовал от него учитель Иван. Каждый муравей строго выполнял свою функцию, в чем бы она ни заключалась. Начавшие опадать с деревьев листья на самом деле не были полностью одинаковыми. Альфред брал их в руки и сравнивал, находя целое множество отличий. А еще парень смотрел на то, как пауки плетут свои паутинки, и ведь у них тоже был свой уникальный узор у каждого.       Наверное, весь смысл прогулок и заключался в таком вот осознании. Да, Джонс это понимал, но не давал понять учителю, что он смог сделать выводы. Монахи говорили о том, что ценна любая жизнь, потому как у всего в мире есть своя важная цель. А Альфред снова и снова вспоминал толпу людей, самых разных людей, разных возрастов, цвета кожи и национальности, разных профессий и разных мировоззрений. Вспоминал себя, того самого человека, что убил их всех разом силой мысли. Он, наверное, никогда и не ценил жизнь, потому что с детства привык к другим истинам. Но по догматам монахов Шаолиня выходило, что он должен не только признать свою вину, но еще и простить людей, которые убили его родителей. Джонс помнил свое удовлетворение от их смерти и понимал, как же далек от этого прощения.       Уже ночью Альфред, слишком уставших от потока мыслей, посмотрел в сторону молчаливого Мэттью, заставшего рядом с окном. Братья давно не разговаривали просто так, и этого сейчас особенно не хватало.       — Эй, Мэтти?       Парень даже немного встрепенулся и посмотрел на брата.       — Да, Ал?       — Вы ведь с учителем Яо тоже рисовали иероглифы, да? Как у тебя в итоге получилось?       Уильямс пожал плечами.       — Сначала было очень тяжело. Но потом я подумал о тех иероглифах на стенах монастыря и подумал о том, что было бы здорово, если бы после меня тоже осталось нечто подобное. Потом само начало получаться.       Альфред кивнул собственным мыслям.       — А о чем ты думаешь во время медитаций?       Стоит полагать, этот вопрос был куда сложнее. Мэттью немного подумал, а потом отозвался:       — О многом. Иногда о маме с папой, но чаще о тебе. Мне всегда хотелось стать лучше и сильнее, чтобы защищать тебя от всего. Ну, — парень улыбнулся. — Я ведь все-таки старше, хоть и только на несколько минут. Прости, что не смог тебя от всего уберечь.       Альфред уставился на брата потрясенно, а потом вскочил со своей кровати и, приблизившись к брату, обнял его.       — Ты и правда меня оберегал. Спасибо, брат.       Джонс осознал, что это правда. Да, Мэттью всегда и все для него делал, не требуя благодарностей. Растерянный, Уильямс сперва округлил глаза, но потом улыбнулся и тоже приобнял Альфреда.       — Ну, что ты…       — Последний вопрос, — Джонс отстранился от Мэттью, чтобы посмотреть ему в глаза. — Если бы ты узнал, что я… Ну, что я влюбился в мужчину… как бы ты к этому отнесся?       Это Альфреду тоже важно было знать.       — Я бы совершенно спокойно отнесся к подобному, — ответил Мэттью все так же улыбаясь. — Или ты думаешь, что твоя ориентация может шокировать меня сильнее, чем твои способности?       Он тихонько засмеялся, а у Альфреда словно камень с души упал. Стало так легко и хорошо.       — Спасибо, Мэтти.       — Ты не должен меня ни за что благодарить, — окончательно отстранившись от брата и присев на край своей кровати, Уильямс спросил: — А Иван знает о том, что ты к нему неравнодушен?       Вмиг Альфред густо покраснел до кончиков ушей.       — Что… Откуда ты…       Мэттью хмыкнул.       — Я твой брат-близнец, Ал. Даже если я смогу окончательно обособить свои способности от твоих, я не перестану тебя чувствовать. Ты же знаешь. Ну, так что?       Альфред понуро опустил взгляд и присел рядом с братом.       — Мне не хватит духа, чтобы ему признаться. Я его так разочаровал.       — Не думаю, что он разочарован, — сказал Мэттью, положив ладонь на плечо брата. — Просто ты должен сам в себе разобраться, и никто не говорил, что сразу получится. Ал, ты один из сильнейших нелюдей в мире, такую энергию непросто обуздать. А учитель Иван тебя понимает, он прошел все то, через что проходишь ты.       — Разве?       Странно, но Джонсу как-то даже не приходило в голову хотя бы спросить Ивана о том, как все было у него.       — Учитель Яо мне рассказал о том, что учитель Иван в свое время тоже убил многих людей, защищая своих сестер. Потом они все оказались в Южном Шаолине под опекой учителя Яо. Сестры Ивана покинули монастырь, вышли замуж и воспитали детей и внуков, а сам Иван достиг духовного просвещения, как и учитель Яо. Он находится в храме вот уже тысячу лет. Кому как не ему понять, какого тебе сейчас?       — Ух ты…       Альфред не знал, что говорить. Однако он многое понял.

***

      Спустя два дня Альфред обнаружил Ивана в беседке на одном из отдаленных склонов. Моросил осенний дождик, но погода была на редкость хороша. Джонс уже знал о том, что Иван любит частенько уединяться вдали от всех и медитировать, и в такие моменты никто не смел его тревожить. Но лично себя парень не относил ко всем остальным, а потому и решил, что имеет полное право явиться к учителю.       Оказавшись в беседке, Джонс тут же наткнулся взглядом на застывшего в позе лотоса Ивана. Тот по обыкновению был облачен в свои монашеские одежды, как и сам Альфред, и сидел ровно и отрешенно от всего мира. Теперь, уже успев навести о нем некоторые справки, Альфред многое знал о прошлом учителя. Он в самом деле родился чуть больше тысячи лет назад где-то на землях Руси и жил там со своими сестрами, старшей и младшей. Их тогда считали едва ли не дьявольскими отпрысками из-за их способностей, так что Ивану пришлось рано научиться защищать сестер, ему пришлось рано повзрослеть. Он прошел путь от напуганного ребенка до беспощадного убийцы, в полной мере использующим свои способности. Власть над всеми природными явлениями сделала его всемогущим, но не жестоким. В конце концов судьба привела его в Южный Шаолинь. Его сестры годами позже ушли, завели семьи, а Иван в итоге остался, став одним из самых могущественных и мудрых учителей Южного Шаолиня.       Многие беловолосые нелюди, что были сейчас учениками Ивана, являлись прямыми потомками его сестер. Иван знал каждого из них и старался следить за их жизнью, и сложно вообразить, какого это — жить и смотреть на то, как поколения сменяются поколениями, как родные люди взрослеют, стареют и умирают. Но Иван не был слишком сильно привязан к мирскому, ведь он уже постиг сахасрару.       — Учитель.       Иван открыл глаза и уставился на лист бумаги, который положил перед ним Джонс. На нем каллиграфическим почерком были выведены иероглифы.       — Осознание, смирение и принятие, — прочитал мужчина. Он снова посмотрел на ученика. — Что же именно ты осознал?       Сглотнув, Альфред уселся перед Иваном так, как сидел обычно на их утренних медитациях.       — Я осознал, что мне мешало взять контроль над своей ци, — ответил он, опустив взгляд на бумагу. Он смог овладеть каллиграфией, сделал за минувший день то, что не удавалось пять месяцев подряд. Должно быть, это и правда сила осознания. — Это чувство вины. Я настолько сильно не хотел признавать это, что выдумал себе темную сущность, которую и обвинял в том, что делал я сам.       Иван кивнул и отложил бумагу в сторону.       — Этап осознания ты прошел. А что на счет смирения, Альфред? Смирился ли ты с тем, что нужно признать свою вину?       Даже осознание того, что этот вопрос прозвучит, не помогло Альфреду подготовиться к нему. Он мог лгать учителю сколько угодно, тот бы понял, но не настаивал ни на чем, потому что Джонс сам должен прийти к общему знаменателю. А вот лгать самому себе больше не хотелось.       — Я не знаю, — отозвался он. — Но у меня нет другого выбора. Я должен смириться и принять все это. Я должен открыть первую чакру, — он посмотрел на учителя. — Ведь так? Муладхара — это первая ступень на моем пути к познанию и приятию себя. Если я не постигну ее таинства, я никогда не овладею своей силой.       Учитель кивнул.       — Это так. Но ты ведь понимаешь, что если процесс будет прерван, ты, возможно, уже никогда не сможешь открыть чакру?       Альфред быстро-быстро закивал.       — Еще как понимаю. Но если я и правда один из сильнейших в мире нелюдей, у меня все получится. А если нет, меня в любом случае ждет смерть. Мне нечего терять, так что давай начнем.       Иван был хмур. Должно быть, он взвешивал все варианты. Джонс и правда один из самых сложных его учеников, и все именно потому, что он обладает колоссальной силой, глупо это отрицать. Но Иван хорошо помнил себя в его годы, помнил, как тяжело было ему, помнил, что в итоге со всем справился.       — Ладно, тогда приступим, — кивнул мужчина. — Садись ближе ко мне.       Альфред выдохнул. Казалось, что дождь стучит по барабанным перепонкам, а бешено бьющееся сердце вот-вот сломает ребра. Они оказались ближе друг к другу, так что теперь едва соприкасались коленями. Закрыв глаза, Джонс стал твердить сам себе, что надо думать о чакре и своем внутреннем мире, но никак не о том, что перед ним сидит человек, в которого он по уши влюблен уже пять месяцев подряд.       — Ты ведь помнишь, где находится муладхара? — тихим тоном спросил Иван. — Сосредоточься на этом месте.       Да, Альфред помнил. Муладхара, чакра, от которой отходят все главные нади, чакра, что является опорой всего, находилась в области промежности. Но вот как надо сосредотачиваться на этом месте парень понятия не имел. Именно поэтому неожиданное прикосновение к тому самому месту буквально выбило из его легких весь воздух.       — Эй! Какого черта?!       Альфред лишь чудом не отскочил, но руку учителя грубо отстранил. Иван посмотрел на него с воистину детским недоумением.       — Ты точно помнишь, где находится чакра?       Джонс рыкнул.       — Помню. Трогать ее не обязательно!       По телу уже прошелся табун мурашек. Казалось бы, одно жалкое прикосновение, но тело Джонса уже среагировало, ведь это был Иван, и они здесь одни, в этой беседке на горном склоне. Кровь уже прилила к паховой области, а монашеские штаны не смогли бы спрятать от чужих глаз его возбуждение.       — Отчего ты так напряжен, Альфред? — серьезным тоном спросил учитель. — Что не так?       — Это все из-за тебя...       Слова вырвались прежде, чем Джонс успел подумать, и Иван их прекрасно расслышал. Мужчина, кажется, побледнел еще сильнее.       — Выходит, я плохой учитель, — заключил он. — Не стоило мне браться за твое обучение, только время зря потеряли.       — Нет! — Альфред тут же схватил его за запястья, словно опасаясь того, что он сейчас навсегда уйдет. — Ты прекрасный учитель. А виноват я. — Стоило честно во всем признаться, пока Иван в самом деле не решил, что в этом есть его вина. — Ты всегда говорил мне заглядывать в мое подсознание, ты направлял меня. Но когда ты рядом, у меня на уме не то, что должно быть.       Парень замолк, честно не понимая, как все объяснить, а вот учитель явно ждал объяснений.       — Что же у тебя на уме, Альфред? — он старался не давить и говорил подчеркнуто мягко, с таким бесконечным терпением в голосе, что Джонсу окончательно срывало крышу. — Ты можешь быть откровенен со мной, потому как иначе открытие чакры тебе не покорится.       — Я знаю... Просто я...       Альфред беспомощно посмотрел на учителя, а тот замер, словно выискивая ответы в голубых глазах ученика, а потом посмотрел вниз.       — Так вот оно что.       Джонс густо покраснел. Что ж, он возбудился и выдал сам себя, и Иван все понял. И это при том, что Альфред все еще держал учителя за запястья, и они все так же соприкасались коленями.       — Прости...       Ему было невероятно стыдно. Хотелось провалиться сквозь землю и больше никогда не попадаться на глаза Ивану, но учитель так и не позволил ему отстраниться.       — Ну, что ты, Альфред, — с улыбкой сказал он. — В твоих желаниях нет ничего плохого, я куда больше поражен тем, что не замечал твоего состояния прежде. Все хорошо. Взгляни на меня.       Уже сам факт того, что его не прогнали, заставил потрясенно замереть на месте. Джонс посмотрел в чужие глаза цвета сирени и не увидел в них и намека на злость или хотя бы возмущение.       — Ты не злишься?       — Разумеется, не злюсь. Но пойми я все раньше, мы бы не потеряли так много времени. Ты бы не был подавлен мыслями о том, что твои желания безответны.       Джонс с шумом выдохнул. Он уже вообще ничего не понимал.       — А разве они не безответны? — нерешительно спросил он. — Разве это все нормально?       Иван улыбнулся и вдруг приблизился к нему. Словно в удивительном сне Альфред ощутил, как чужая ладонь коснулась его волос, как лицо Ивана стало ближе, как его губы запечатлели на его устах целомудренный поцелуй. Не отстраняясь, учитель посмотрел ему в глаза, и теперь Джонс видел то, чего не замечал прежде — невероятную нежность.       — Любить всегда нормально, Альфред. И я совершенно не против того, чтобы ты любил меня.       Это походило на слишком хороший сон, но Джонс понимал, что все происходит на самом деле. Да, его не отвергли. Более того ему, кажется, даже ответили взаимностью. В голове все спуталось и перемешалось, не позволяя толком все обдумать. Кажется, прошло несколько долгих секунд, прежде чем Джонс с шумом выдохнул. Он просто плавился от чужого взгляда, ощущал свое возбуждение и не имел понятия о том, что ему надо делать дальше.       — Я... А ты...       Да уж, ни о какой медитации теперь не могло быть и речи. Как теперь очистить мысли, как думать о мировом благе, когда он узнал нечто подобное.       — Это беспокоит тебя, я знаю, — сказал Иван. — А так же я знаю, что нужно делать. Не переживай ни о чем.       Сказав это, учитель вдруг принялся расстёгивать пуговицы своей просторной желтой рубахи. Альфред потрясенно округлил глаза, а потом вцепился в чужие руки.       — Что ты делаешь?       Иван улыбнулся ему точно маленький невинный ребенок.       — Ты ведь и сам понимаешь.       Хватка ослабла. Да, Джонс начал понимать, но вот поверить все так же не получалось. А Иван тем временем развязал свой плотный пояс. Теперь полы рубашки были распахнуты, и Альфред мог видеть его бледное тело, местами покрытое старыми шрамами. Он уставился на мужчину во все глаза, стараясь уловить каждую мельчайшую деталь. Хотелось прикоснуться к учителю, узнать, какая у него кожа, ощутить светлые волоски его тела, почувствовать жар и биение сердца.       Голова вновь пошла кругом, теперь же от куда более смелых фантазий. Переключиться на иные мысли не вышло бы в любом случае, Альфред прекрасно это понимал. Его собственное тело было охвачено невероятным волнением и желанием, что трепетно колыхалось в груди. И все же парень нашел в себе силы посмотреть в глаза мужчине. Застывшая в них искренность так же поражала воображение.       — Я.. не понимаю...       Если учитель хотел окончательно свести его с ума, ему это удалось.       — Ты сбит с толку, — кивнул Иван. — Но я все же прошу тебя прислушаться к своему разуму и сердцу. Дай мне свою руку, — Джонсу подчинился. Когда его ладонь соприкоснулась с пальцами учителя, по телу снова прошлись мурашки. Теперь это прикосновение было как никогда прежде острым и волнующим. — Ты чувствуешь?       Иван приложил его руку к своей груди, дабы тот ощутил биение сильного сердца. Выходит, Иван и сам взволнован. Они равны перед этим чувством, оно одно на двоих.       — Да, — выдохнул Джонс.       Ему нравилось трогать Ивана, хотя бы мимолетно. И пусть разум твердил, что надо остановиться, все остальное тело хотело большего контакта.       — Ты желаешь меня?       От заданного в лоб вопроса стало трудно дышать. Альфред чуть сжал кожу на груди учителя, стараясь храбриться и не показывать свое смущение, но выходило с трудом.       — Я люблю тебя.       Эту фразу он выдал со всей возможной честностью. Снова посмотрев на Ивана, он увидел ту самую улыбку, добрую и искреннюю.       — Любовь, — выдохнул учитель, — это самое прекрасное, что только может быть в мире. Люби меня, Альфред.       Джонс замер на пару невероятно долгих секунд. Он чувствовал рукой тепло и биение сердца, и ощущал этот взгляд — едва ли не отражение его собственных желаний. Еще одно мгновение, и парень резко сократил расстояние между ними. Его руки ловко охватили шею Ивана, касаясь его шрамов, а губы впились в уста учителя. И теперь поцелуй едва ли можно было хоть отдаленно назвать целомудренным. Альфред коснулся языком чужих губ, и вот Иван приоткрыл рот, позволив парню скользнуть языком по ряду зубов, а потом уверенно засосать верхнюю губу.       Для Альфреда все это было в первый раз, но он следовал за своими желаниями, понимая, что Иван хочет того же. Его руки заскользили по обнаженному телу, трогая и лаская, и это в самом деле было лучше всех его фантазий. Джонсу хотелось слиться с этим человеком, познать его всего, заласкать как только можно, коснуться губами всех участков его тела. Хотелось просто всего и сразу, и это тоже сводило с ума.       Иван буквально повалился на каменную плиту под напором Альфреда. Он обхватил руками его плечи и чуть раздвинул ноги, позволяя парню удобнее устроиться. Даже объятый невероятной страстью, Джонс понимал, что учитель расслаблен. Он в его полной власти, и при том по своей воле. И это осознание так же сводило с ума, заставляя хотеть Ивана еще сильнее.       Оторвавшись от губ учителя, Альфред скользнул губами по его шее, ощущая от чего-то аромат зеленых яблок и меда. Раньше он и вовсе не замечал, как пахнет этот человек. Иван откинул назад голову. Он гортанно простонал, когда Джонс прикусил его ключицу, ощутимо уткнувшись пахом в промежность. Даже сквозь ткань одежды они весьма остро ощущали друг друга.       Все было даже слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Ведомый желаниями и инстинктами, Альфред в самом деле касался губами Ивана везде, где только мог, наслаждаясь абсолютно всем и уже не думая ни о чем определенном. В какой-то момент он ясно ощутил то, что Иван называл потоками ци — его энергия, та самая сила, которая и перекроила его жизнь однажды. Впервые в жизни парень ощущал ее, чувствовал, как она течет по его венам. Теперь уже не было никакой темной сущности. Был он сам, единоличный хозяин своей силы, ужасающей и разрушительной, но теперь хоть сколь-нибудь подконтрольной для него. Но даже ощущение своей ци не мешало ему ласкать Ивана до умопомрачения, наслаждаться его телом и его тихими стонами.       В какой-то момент дождь заметно усилился. Лишь когда ударил гром, Альфред заметил, как почернели тучи, будто и не день вовсе, а уже ночь, а дождь обратился в ливень. Но парень быстро осознал, что к чему.       — Иван? Эй, Иван.       Разумеется, кто же еще тут управляет погодой. Выходит, желания Альфреда и правда были взаимными, раз даже учитель потерял над собой контроль.       Когда мужчина выдохнул и посмотрел на Джонса, ливень снова стал дождем, а черные тучи немного рассеялись. Посмотрев в глаза парня, Иван тепло улыбнулся.       — Продолжай.       Большего и не надо было.

***

      Когда дождь прекратился, Альфред уже расслабленно лежал рядом с Иваном, лениво проводя пальцами по его груди. Его душа в тот миг просто пела, словно струны арфы, мысли разом пришли в полный порядок, а сердце отбивало ровный ритм, и все кругом казалось как никогда прежде правильным.       — Смотри, радуга.       Джонс улыбнулся и указал пальцем в сторону. Поговаривали, что радуга после дождя — это хороший знак. Иван лишь улыбнулся. Он вовсе не замечал радугу.       — Ты и правда особенный, — сказал он. — Кажется, ты теперь управляешь своей ци, я не ошибаюсь?       — Похоже на то.       Альфред приподнялся. Давно он не ощущал себя таким полным жизни, таким свободным от всех оков и действительно счастливым. Он чуть смущенно посмотрел на обнаженного учителя и улыбнулся, а тот лишь хмыкнул.       — Теперь ты расслаблен. Я больше не ощущаю твоей растерянности.       — Это так, — кивнул Альфред. — Теперь я готов познать муладхару.       — Уверен?       Иван явно беспокоился о нем, Джонс лишь сейчас начал осознавать, что учитель на самом деле заботился о нем все эти месяцы и оберегал по мере своих сил.       — Никогда еще не был ни в чем так уверен.       Альфред облачился лишь в штаны, накинув рубаху на плечи и не повязав пояс. Холод каменных плит его нисколько не пугал, скорее даже напротив. Теперь он явственно ощущал потоки энергии и понимал, как надо ее контролировать, но это еще только начало. Впереди самое главное, и Джонс был уверен в том, что сможет открыть чакру. Его действительно переполняла вера в свои силы.       Они вновь уселись друг против друга, и теперь Альфред на самом деле смотрел в свое подсознания, не тревожась иными мыслями.       — Осознание, — шепнул Иван. — Ты все осознал. Что терзает твою душу?       — Мои грехи, — закрыв глаза, Альфред отчетливо увидел самого себя. — Жажда мести, что преследовала меня по пятам.       — Эгоизм, — продолжил учитель.       — Меня всегда волновало лишь мое благо, — признался Джонс. — Я не думал о других. Мне было плевать на них, пусть даже они умрут самой страшной смертью. Я думал только о себе.       — Гордыня.       На сей раз перед глазами Альфреда возник тот самый образ его темный сущности, который он сам себе вообразил.       — Я всегда считал себя лучше всех, особенным и уникальным. Я ощущал превосходство над людьми, потому как они обычные. Я ставил себя превыше них.       — Зависть.       Альфред сглотнул, теперь он видел лицо Мэттью.       — Я всегда завидовал брату, во всем. Завидовал его дару, его умениям, его заслугам. У него всегда и все получалось лучше меня. Родители его не боялись, а искренне любили, и он не причинял никому боли, как я. И мне вечно приходилось мириться с тем, что он лучше.       Образы то и дело сменялись, но Джонс все же ухватился за лик Мэттью как за самое главное из его воспоминаний.       — Чего ты стыдишься?       Он должен был быть максимально честным, иначе ничего не выйдет.       — Я убил много людей, потому что меня охватила злость. Я мстил за маму. Но теперь я понимаю, что она этого не хотела бы. Она всегда меня любила и оберегала от зла. Она верила в меня.       — Что ты осознал?       — Что мой брат — это самое главное, что было в моей жизни. Он всегда и все мне прощал, он был со мной рядом, он оберегал меня. Он самый лучший брат в мире, и моя зависть к нему глупа. Я должен им гордиться.       — С чем ты смирился?       Перед взором вновь замаячили образы, которых Джонс всегда страшился, которые он видел в своих кошмарах, однако парень понимал, что ему нельзя открывать глаза, ни в коем случае. Он должен все принять.       — Я смирился с тем, что я тот, кто я есть.       — Ты принял эту данность?       Альфред хныкнул. Он снова видел лица мамы и папы, лицо Мэттью, а после совершенно неожиданно лицо Людвига Мюллера, того, кто подставился, по сути спасая их с братом. Он поверил в них тогда, когда Альфред и Мэттью сами в себя не верили. А потом лицо учителя Яо, который тоже рисковал, беря их под свое крыло. И, наконец, Иван, тот самый человек, которого Джонс искренне полюбил.       — Я принял.       Принял ровно в тот момент, когда понял, что любим тем, кого он сам любит. И этот миг стал переломным.       — Наше прошлое всегда в нашем сердце, — продолжил учитель. — И мы его не забываем. Мы живем с ним, миримся с ним и за него несем ответ. Но прошлое не должно мешать нам идти в будущее. Пусть светлые образы будут поводырями, пусть свет озарит все кругом, не оставив места для мрака. Прими себя смиренно и живи с прошлым, но иди в будущее с чистым сердцем.       Мысли Альфреда в самом деле озарил свет. Темная сущность растворилась окончательно, как и перекошенные мертвые лица. Теперь парень видел светлые образы, тех самых людей, что сыграли важнейшую роль в его жизни. Он ощутил небывалую легкость во всем теле, словно его тело готово было воспарить в воздух. Лишь открыв глаза, Джонс понял, что плачет. Из его глаз непроизвольно текли слезы, но это было скорее от облегчения. Сидевший напротив него Иван улыбнулся.       — Ты справился, Альфред.       Тот кивнул, утирая слезы.       — Да... теперь я понимаю.       Он подался вперед, дабы обнять Ивана, ощутить его надежные объятия и окончательно поверить в себя. Теперь он и правда понимал. Иван помог осознать, что все в мире имеет свою ценность, что надо ценить тех, кто заботится о тебе и надо верить в себя и принимать все то, что происходит, принимать свою вину, если она есть, мириться с настоящим, но при том уверенно идти в будущее. Ведь людей людьми делает не похожесть на стандарт, вовсе нет. Людьми всех делает чувство, ценность которого нельзя потерять, что бы ни произошло.       Людей людьми делает любовь.