Теория

В космосе — холодно. Он огромный, чёрный и пустой. Энакин прижимается к иллюминатору, когда корабль взлетает и выходит из атмосферы его родной планеты, но звёзды не становятся ближе и остаются обманчиво живыми точками будто на другом небе. Потом они выходят в гиперспространство, яркий тоннель, куда они, кажется, проваливаются, ослепляет на секунду, а сразу затем за бортом повисает неподвижная темнота. Не остаётся ничего, даже звёзд, что давало бы понять, что они не замерли в этой беспросветной бесконечности, кроме, разве что, гудящего в отдалении дыхания двигателей. Энакин кутается в одеяло с по-детски обиженным видом — хотя он и пытается доказать, что он не ребёнок — и жалуется Падме, что космос не оправдал его ожиданий. Она сочувствующе усмехается, и от этого становится чуть теплее. Квай-Гон, на которого Энакин украдкой посматривает из своего уголка, перехватывает его взгляд и тоже по-доброму улыбается, но улыбка эта, по сути, ничего не выражает и выглядит больше грустной. Энакин ёжится. Рядом стоит ученик Квай-Гона, машинально накручивает на палец тонкую косичку, встревоженный словами мастера, но, проследив за его взглядом, ободряюще машет рукой. В глубине его взгляда беспокойство, но глаза светятся озорством. Оби-Вану хочется доверять, и Энакин улыбается в ответ. Ему только предстоит узнать, что мир гораздо холоднее татуинской пустыни, а джедая всё-таки можно убить.

***

В космосе — одиноко. Они собираются лететь с Набу на Корусант — «домой» – неуверенно поправляет себя Энакин — и ждут чего-то на орбите. Мальчик смотрит на против воли притягивающие взгляд провалы черноты между тонкими серебристыми линиями звёзд и созвездий и хочет обратно. Туда, где мама. Он ругает себя за малодушие, твердит упрямо, что должен быть сильным и смелым, и безразличие космоса не должно его пугать, ведь он, в конце концов, Скайуокер — Ходящий по небу. Оно ведь принадлежит ему, почему же при взгляде на него становится так жутко? Оби-Ван подходит сзади неслышно, но легко касается Силой сознания, предупреждая о своём присутствии. Энакин всё равно дёргается, ему это в новинку, но учитель заверяет, что он всему научится и привыкнет. Он присаживается рядом, точно так же подтягивает колени к груди, обнимая их руками, и смотрит в широкое окно. Энакин чувствует чужое одиночество и потерянность, страх не справиться с данным ему заданием, которые Оби-Ван скрывает ото всех остальных, и, узнавая о переживаниях своего учителя, так похожих на его собственные, он немножко успокаивается. Оби-Ван приучает себя доверять Энакину, и он пытается делать то же самое. Оби-Ван улыбается ему и по привычке тянется к правому уху, но падаванской косички за ним уже нет. Тогда он кивает на совсем ещё короткую и оттого слегка торчащую в сторону косичку Энакина. — Уже растрепалась, — поясняет он. — Давай я заплету снова. Энакин подползает ближе и, скосив глаза, смотрит на спокойное сосредоточенное лицо Оби-Вана, пока тот расплетает, иногда задевая его щёку тёплыми пальцами, его косичку. Возможно, для него это один из способов разгрузить мысли; возможно, он так же переплетал свою. Энакин замечает, что Оби-Ван стал вдруг взрослее и серьёзнее без Квай-Гона, собраннее, и решает, что он тоже должен.

***

Энакин всё никак не может понять, кто ему Оби-Ван. Мысль о том, что у него теперь есть учитель, в совершенно новом, джедайском смысле слова, очень странная. Оби-Ван ему не отец, не брат и не друг, он как будто всё сразу и ничего из этого одновременно, и Энакин тщетно силится это себе объяснить, хотя у других детей в Храме, как он успевает заметить, такой тип отношений проблем не вызывает. Однажды они должны стать очень близкими людьми. Пока же Энакину очень одиноко. Поэтому он тихо слоняется после отбоя по пустому, полному ночных теней и звуков Храму, потому что сон отгоняют неясные тревожные мысли. К Оби-Вану он с этим не идёт. Он наверняка процитирует что-нибудь из Кодекса и скажет медитировать. Энакин обижается и на эти мысли, и на Оби-Вана, и, со стыдом, на Квай-Гона, и на Совет, который, может, был прав в своём нежелании давать ему учителя. Оби-Ван, как и все джедаи, которых он видел, кажется ему добрым, но отстранённым, никогда нельзя до конца понять, о чём он думает, и потому Энакин, днём расспрашивающий его обо всём, что видит, ночью остаётся совсем один. И в итоге однажды сталкивается с ним в Садах. Энакин видит его со спины и хочет бесшумно прошмыгнуть обратно, но Оби-Ван не поворачиваясь, зовёт его по имени. Энакин резко шумно выдыхает, не видя смысла дальше скрываться, и, насупившись, подходит с видом человека, который понимает, что провинился, но любое наказание считает несправедливым. Оби-Ван сидит на полу, скрестив ноги, и смотрит на Энакина своим непроницаемым взглядом. Тому приходит в голову, что, чтобы смотреть так безэмоционально, он прикладывает огромные усилия. — Почему ты здесь? — спрашивает он без интереса или осуждения, и Энакину кажется, что эти взгляд и тон прячут от него что-то. — Не спится, — бурчит он, глядя в сторону, на худые красивые руки Оби-Вана, лежащие у него на коленях. То, что они красивые, он замечает без всякой задней мысли, как одну из тех многочисленных вещей, которые его наблюдательная натура сохраняет в памяти. — Почему же? — Здесь холодно, — безразлично бросает Энакин и пожимает плечами, и понимает, что сам себя этим жестом выдал. И обиду, и одиночество, и все свои сомнения. Он ожидает, что Оби-Ван скажет ему возвращаться в комнату, медитировать там и, может, взять ещё одно одеяло. Вместо этого он неуловимым движением вперёд притягивает Энакина к себе и обнимает, почти касаясь носом его макушки и ероша волосы сбившимся дыханием. Энакин на секунду замирает от неожиданности, потом возится, устраиваясь поудобнее, обнимает в ответ, сжимает в руках мягкую ткань чужой туники и, положив голову на сгиб его локтя, доверчиво закрывает глаза. Объятья Оби-Вана тёплые, как расслабленный татуинский вечер после жаркого дня, но куда приятнее. Оби-Ван не любит лишних прикосновений, поэтому эти объятья Энакин помнит долго. Не то чтобы ему хотелось, чтобы его обнимали часто, ему просто было достаточно знать, что Оби-Ван так может, что при всей своей внезапной взрослости он всё ещё человек. Это позволяет открыться ему, научить себя доверять ему и верить, и в конце концов Энакин привязывается к учителю так, как джедай, пожалуй, не должен, но успокаивает себя тем, что это нормально (он ведь проводит с ним почти всё своё время) и точно не смертельно, и не беспокоится.

***

В космосе же — красиво. Ярко, незабываемо и совершенно по-особенному свободно. В узкой кабине истребителя Энакин чувствует себя уютнее, чем в своей аскетично обставленной и слегка захламленной комнате в Храме, а искусственная гравитация корабля тяготит приятнее естественной. Энакин эмоционален, язвителен и чрезмерно деятелен, Оби-Ван — совсем не по-джедайски счастлив. Даже когда падаван во время стоянки на какой-то планете с неожиданно холодной ночью в неотапливаемой комнате пытается Силой стащить его одеяло, чему Оби-Ван пытается, разумеется, помешать, так что в итоге они оба оказываются на полу в обнимку под двумя одеялами. Это неудобно и раздражающе близко друг к другу, но Энакин довольно фыркает и не собирается ничего менять, и Оби-Ван ворчит для приличия ему в ухо, но в целом не против. (в отместку он на утро Силой утаскивает часть скайуокеровского завтрака, хотя еды у них обоих достаточно. Делает он это с таким спокойным лицом, будто это совершенно нормальная джедайская практика, на деле же едва сдерживает смех, глядя, как Энакин хмурится, нервно сжимает вилку и смотрит на него исподлобья на нравоучительных словах «Это научит тебя смирению, падаван») Оби-Ван думает, что это не должно быть так смешно, что это вообще не должно происходить, но сомнения отступают (хотя должно было бы быть наоборот), когда он понимает, как сильно привык слегка дёргать падавана за отросшую косичку, забавно пружинящую в руках (тот обычно кривится, потом украдкой улыбается), и насколько нормальным становится Энакин, болтающий без умолку о новых дроидах, или спидерах, или коктейлях в барах на нижних уровнях (откуда он вообще об этом знает?..), развалившись на его кровати, в то время как сам Оби-Ван пытается читать важные сведения об их следующей миссии. Он называет это проверкой своего джедайского терпения, но вообще-то это больше похоже на дружбу.

***

После битвы на Джеонозисе всё меняется, и начавшаяся война — далеко не самое первое, что волнует Энакина сейчас. Прошло несколько дней с момента его возвращения на Корусант, и он не может смотреть Оби-Вану в глаза, закрывается от него и в конце концов начинает избегать. Он совершил чудовищную ошибку. Несколько чудовищных ошибок. Ему одиноко как никогда раньше, потому что мамы нет не просто рядом с ним, её вообще больше нет, эта мысль не оставляет его даже ночью и во время тщетных попыток забыться, и в тревожном быстром сне. Энакин нервно ходит по комнате, думая, нужно ли рассказывать учителю всё, что случилось на его первом сольном задании, или хотя бы часть, и боится и делиться этим, и скрывать. Наверное, его напряжение чувствуют джедаи даже за Внешним Кольцом, поэтому неудивительно, что Оби-Ван приходит к нему сам. Сначала он смотрит на Энакина годами натренированным строгим взглядом «Падаван, я знаю, что ты накосячил, и ты должен мне рассказать», но потом со вздохом проводит рукой по осунувшемуся лицу и присаживается на край кровати. Энакин беспомощно останавливается и чувствует укол совести, замечая, каким уставшим выглядит Оби-Ван. Много всего должно было произойти за то время, пока он сходил с ума в одиночестве, и его признания (если он решится) никак его учителю не помогут. — Ты расскажешь мне? — спрашивает Оби-Ван мягко. Энакин оглядывается в нерешительности и выносит себе приговор: — Я облажался. Оби-Ван терпеливо ждёт и не говорит ни слова, даже не двигается, только рвано вздыхает один раз, пока Энакин, снова невольно срываясь в слёзы, рассказывает о том, что произошло на Татуине, почему он вообще там оказался и к чему это привело. Он совершил непростительную вещь, наплевав на всё, чему его учили — чему Оби-Ван, терпеливо слушающий его сейчас, учил, — и убил – Энакин спотыкается, задыхается в своих словах, чувствуя снова удушливый татуинский воздух, сушащий лёгкие, жаркий колючий ветер и песок в глазах. Он кое-как заканчивает и, бессильно опустив руки вдоль тела, описывает скромные похороны матери. Вдруг становится пусто и холодно. — Сядь, — просит Оби-Ван тихо, указывая на место рядом с собой, куда Энакин послушно опускается. Он не знает, что Оби-Ван станет делать, и ему, в общем-то, всё равно. Он смотрит на Энакина недолго со странным выражением, потом, медленно положив руку ему на плечи, осторожно, будто боится навредить ему ещё больше, притягивает к себе и обнимает. Энакин неуверенно придвигается ближе, прижимается щекой к его плечу и дышит его теплом. — Я думал, вы скажете медитировать, а потом доложите обо всём Совету, — шепчет он. — Иногда короткие объятья лучше, чем долгая медитация, — серьёзно отвечает Оби-Ван. Энакин хмыкает и чувствует его сожаление, и тревогу, и желание помочь, но не ожидаемое разочарование, и от этого ему становится ещё больше стыдно. — Я не буду говорить, — начинает Оби-Ван, — что в том, что произошло, нет твоей вины, — она есть, и она огромна, но она лежит не только на тебе: это показывает, что я был плохим учителем. Но, — предупреждая несогласный возглас Энакина, — мы не можем это никак исправить. Я не прошу тебя простить себя, но хочу, чтобы ты вынес из этого урок и никогда не забывал, что произошло и почему. Энакин уныло кивает, задевая кончиком носа его шею. В руках Оби-Вана он чувствует себя защищённым от своих метаний, и, решаясь идти до конца, едва разборчиво произносит: — А ещё я женился. Если бы Оби-Ван не понял, Энакин не смог бы повторить. Но он понял. Он отстраняется, не размыкая объятий, и одна его рука оказывается у него на шее. Большим пальцем он гладит его по щеке в непонятном родительском — кажется — жесте и, всматриваясь в губы Энакина, с нечитаемым выражением на лице спрашивает: — На ком? — Падме. — Энакин отвечает так тихо, что имя больше похоже на выдох, который слишком поздно попытались остановить. Но Оби-Ван снова понимает. Он коротко кивает, хмурится и, встав, выходит из комнаты молча, только обернувшись в дверях, но так ничего и не сказав. Он думает, что Оби-Ван расскажет всё Совету, и его действительно вызывают туда скоро, но только чтобы объявить, что его мастер счёл его обучение законченным и скоро его посвятят в рыцари. Энакин выходит из зала в смешанных чувствах, и гордость и радость явно не среди них. Ему смутно кажется, что он сам до конца не понимает своей ошибки.

***

Тем временем в космосе — война. Энакин опьянён битвами, и не успевает одно сражение закончиться, как он уже кружится в эпицентре следующего, и во время коротких передышек под закрытыми веками снова проносятся фейерверки разноцветных выстрелов. Так пугавшей его в детстве темноты почти не видно за разрезающими её своими острыми носами боевыми крейсерами и юркими звёздочками истребителей. «Нравится» — не то слово, которое Энакин употребил бы для описания войны, он, как и все, хотел бы, чтобы она поскорее закончилась, но в то же время он упивается скоростью, опасностью и размытыми цветными выстрелами на лезвии синего меча, от которых сердце подскакивает к горлу. Ещё у Энакина теперь есть Асока, и, хотя он горд своей ученицей, он постоянно ищет её след в Силе, потому что не может допустить, чтобы с ней что-то случилось. Сначала потому что Совет скинул на него эту ненужную обязанность и он должен как-то с ней справиться, потом — потому что привязывается к падавану (он помнит, что привязанности запрещены, но он игнорирует эту часть Кодекса почти профессионально). Пожалуй, он станет самым безответственным и самым заботливым учителем за всё время. Оби-Ван, глядя на его методы, соглашается. А Энакин, в свою очередь, думает о нём больше, чем обо всём прочем. У него появляется своеобразная личная вечерняя медитация, когда он сначала проверяет, не попала ли Асока в неприятности за те две минуты, что он её не видел, затем находит слабое и далёкое присутствие Падме (он заботится о ней больше как о подруге или сестре, чем как о жене, и всё же ему важно знать, что она в порядке), а потом долго сосредотачивается на одном человеке, которого всегда чувствует рядом с собой, даже если они на разных миссиях и между ними лежит вся галактика. Энакин не может успокоиться и заснуть без этого, и иногда ему кажется, что это взаимно. А возможно, он слишком сильно цепляется за их связь после того как стал рыцарем. В любом случае, он не видит почти ничего странного в этом: Оби-Ван — его наставник (он даже использует время от времени свой укоряющий учительский взгляд), друг и напарник — и он явно не испытывает никакой радости от происходящего (хотя и справляется блестяще с обязанностями генерала, как со всем, впрочем, за что берётся, о чём Энакин думает с долей восхищения, в котором вряд ли признается). Оби-Ван выглядит уставшим последние несколько лет, но после одной битвы — особенно. Его отряд потерял много людей, так ничего и не добившись, и, сделав короткий доклад о произошедшем, он уходит в свою каюту. Энакин с сомнением смотрит ему вслед, обдумывая идею, и нагоняет его уже у входа в каюту, проскользнув перед закрывающейся дверью. Прежде чем Оби-Ван успевает обернуться и что-то спросить, он неловко обнимает его со спины и, ему кажется, через секунду слышит тихое «Спасибо». Оби-Ван замирает, опустив голову, потом медленно поднимает руку и накрывает ею запястье Энакина. У него тёплые ладони, и Энакин почти уверен, что если оставить Оби-Вана на пустынной ледяной планете, они и тогда не остынут. Кажется, он мог бы согреть даже его неживую руку. — Я думаю, хватит… — неуверенно пытается отстраниться Оби-Ван, но Энакин, не расцепляя рук, разворачиваясь и пятясь, падает на кровать и роняет его себе на колени. — Если короткое объятье может заменить медитацию, то долгое, наверное, вернёт равновесие Силы, — убеждённо заявляет Энакин. Оби-Ван хмыкает. — Вот значит как ты собираешься выполнять свою миссию Избранного. Будешь обнимать ситхов, пока они не перейдут на Светлую сторону? — Я подумаю об этом, а пока я собираюсь долго обнимать тебя сегодня. Ты выглядишь очень уставшим. Вообще-то у Энакина есть определённые сомнения насчёт этого плана, потому что Оби-Ван избегает физического контакта без необходимости, но он только вздыхает и постепенно расслабляется в его руках. Энакин победоносно улыбается. — Идёт война, — отвечает Оби-Ван на его последние слова. — Каким мне ещё быть? И сколько ещё таких бесполезных миссий должно пройти? — То, что произошло, досадно, но… — Это не досада, Энакин, — перебивает Оби-Ван. — Мне больно из-за того, что мы вынуждены терять людей — пусть клонов, это ничего не меняет. Я задаю себе вопрос, нужно ли это в самом деле. — Я только хотел сказать, что это не твоя вина. Это ошибка разведки, а ты сделал лучшее, что можно было в такой ситуации, и вывел оставшихся людей. — Знаю, но это не облегчает ситуации. Я знаю, за что я сражаюсь, знаю, что в итоге это принесёт мир в Галактику, и я буду делать то, что сделать нужно, просто сейчас… Он сжимает руку Энакина вместо окончания фразы. Он же, воплощая в жизнь очередную свою спонтанную идею за сегодняшний вечер, едва ощутимо касается губами затылка Оби-Вана. У него мягкие волосы, пусть растрёпанные и пахнущие пылью, замечает он про себя, прежде чем Оби-Ван наклоняется вперёд, уходя от странного поцелуя. — Мы не должны, — говорит он твёрдо, будто что-то могло действительно сейчас произойти, отводит руки Энакина в стороны и встаёт. Тот кивает, хотя он на него не смотрит, и идёт к выходу из каюты. Он вдруг чувствует себя крайне неуютно. — Спасибо, — в тихом голосе Оби-Вана слышится искренняя благодарность, и Энакин снова улыбается.

***

Проходит неделя, и Энакин думает про Оби-Вана ещё больше обычного, придумывает безумные идеи и приходит к выводу один интереснее другого. Он понимает наконец, что должен с кем-нибудь посоветоваться, иначе его голова взорвётся или он сам взорвёт что-нибудь. Поэтому он описывает ситуацию Падме, отношения с которой давно стали дружескими из романтично-страстных (и будь на её месте кто-нибудь другой, он бы чувствовал себя виноватым, но их обоих устраивает такой поворот событий), и она, вполне предсказуемо, предлагает ему поговорить с Оби-Ваном. — То, что ты чувствуешь, очень похоже на наглейшее нарушение Кодекса, но не мне тебе об этом рассказывать, — заканчивает она. — Главное чтобы он мне об этом не сказал, — беспечно пожимает плечами Энакин. Ему нравится совет Падме, но судя по тому, как хитро он улыбается, простым разговором дело не ограничится. — Я тут подумал, — без приветствия заявляясь в его каюту, начинает Энакин, и Оби-Ван, пытавшийся медитировать на кровати, недовольно приоткрывает один глаз, — если одно объятье заменяет медитацию… — Это не уравнение, — закатывает глаза Оби-Ван, — это так просто не работает. И я точно сказал «иногда». Энакин, разумеется, пропускает это мимо ушей. — Так вот, я подумал: а как соотносятся медитация и поцелуй?.. Всё в порядке? — озабоченно добавляет он, когда Оби-Ван сипло вдыхает и давится воздухом, таким тоном, словно это вполне закономерный вопрос от молодого джедая. — Ты сошёл с ума, — ошарашено отвечает Оби-Ван, качая головой. — Так или иначе, это кажется мне важным делом, и я намерен узнать ответ сейчас. С твоей помощью. Он не знает, кто из них нервничает больше, когда быстро приближается и наклоняется. Прежде чем закрыть глаза, он успевает заметить неверящий взгляд Оби-Вана, но если он говорит что-то против, Энакин уже не слышит: кровь шумит в ушах, сердце бьётся где-то в затылке, так что ему становится нехорошо. Он целует его, и звуки начинают постепенно возвращаться. Сначала Энакин чувствует щекотную бороду (он как-то не учёл этот момент в своих мыслях), потом — руки Оби-Вана на своей талии и, наконец, — что он на самом деле отвечает ему. В этот момент ноги Энакина перестают держать его, и он падает прямо в его объятья. Оби-Ван ловит с готовностью, а в следующим движением — отстраняется. Одна его рука остаётся на поясе Энакина, другой он теребит ворот его туники. — Ты сошёл с ума, — повторяет он смятённо, избегая взгляда в глаза. — Ты уже нарушил Кодекс, но теперь ты рушишь ещё и свою семью, твоя жена… Он сглатывает, не заканчивая предложения. — Падме знает, — едва сдерживая восторженную улыбку (хотя он и не осознаёт до конца, что сейчас происходит), заверяет Энакин. Заставляя себя успокоиться, он поясняет: — Это она посоветовала мне поговорить с тобой. Мы пришли к выводу, что наше решение было принято на эмоциях, мы не виделись десять лет и были слишком увлечены друг другом после внезапной встречи. Мы поторопились, а потом поняли, что испытываем настоящие чувства к совсем другим людям. На этих словах он пытается заглянуть Оби-Вану в глаза, но тот продолжает отворачиваться. Только тихо смеётся будто бы с облегчением и удивлением. — Я дурак, — бормочет он. — Ты должен был сказать мне это раньше. — Ты… — Я не знаю, как реагировать на это, знаю только, что это точно против Кодекса, но я нарушал его мыслями о тебе последние шесть лет, так что… Изумление и толику вины (о Сила, шесть лет!) заглушает всепоглощающая радость, и Энакин сжимает Оби-Вана в объятьях, ложится на кровать, утягивая его за собой, и, выражая все свои смешавшиеся эмоции, смеётся ему в шею, отчего тот наклоняет голову, защищаясь, и недовольно фыркает. — Так всё же, — возвращается Энакин к вопросу, с которого всё началось, — как соотносятся медитация и поцелуй? Оби-Ван вздыхает. — Думаю, можно сказать, что сейчас мы оба чувствуем себя лучше, чем в начале этого разговора. — Я так и знал! Впрочем, эта теория требует более детального исследования… — Ты не можешь обнимать и целовать меня каждый раз, когда нужно будет медитировать! — поспешно добавляет Оби-Ван, заранее зная, что должного действия этого не возымеет. Энакин только довольно улыбается и крепче прижимает его к себе. Обниматься он любит явно больше, чем медитировать.