Your hope

Игорю кажется, что это конец. Не только конец его карьеры футболиста и игры в сборной, а конец всей его жизни. Он прокручивает в памяти тот момент, когда прыгнул совершенно в противоположную сторону, решив, что соперник ударит именно в тот угол; как повернул голову и увидел мяч, который, будто в замедленной съёмке, летел в ворота российской сборной и попал точно в цель. Именно тогда он понял: они проиграли. Почти два часа рвали и метали, атаковали и держали оборону, терпели выходки игроков сборной Хорватии и даже то, как арбитр нередко закрывал глаза на подобное и, как ни в чём не бывало, велел продолжать играть. Они держались до последнего, не позволяя себе нормально передохнуть или сделать глоток воды — некогда было. Они сражались, точно настоящие львы за свою добычу, но всё равно упустили её, не смогли ухватить даже кусочек. Проиграли. Игорь проводит ладонью по лицу, трёт глаза и подавляет острое желание в груди как следует прорыдаться. Да так, чтобы долго и желательно в одиночестве, подальше от всех, от команды. Ему следует подавать пример, ведь он — капитан, тот, на кого ориентируются его товарищи. Но, знаете что? Плевал он сейчас на всё это. Ему не хочется слышать никаких слов поддержки и видеть расстроенные лица фанатов на трибунах. Не хочется давать интервью первому каналу и извиняться перед всей страной за то, что не смог. Не поймал, не справился. Подвёл команду, людей, тренера, себя. Совершенно не хочется наблюдать за тем, как корреспондент печально улыбается и говорит что-то о том, какие ребята молодцы, ведь смогли пройти в четвертьфинала и обыграть сборную Испании, отправив её домой. А потом заглядывать в глаза и видеть в них бесконечную жалость и разочарование. Больше всего в жизни Игорь ненавидит, когда его жалеют. Но ещё больше он ненавидит, когда где-то в груди невыносимо болит и рвёт неприятное, скользкое, мерзкое чувство и осознание того, что он не справился. Не оправдал ожидания российских болельщиков, тренера, который поддерживал их даже тогда, когда вся страна была против и не верила в них вплоть до чемпионата 2018 года. Если бы он только смог отбить тот чёртов мяч. Если бы. Тишину в слабоосвещённом номере отеля нарушает громкая мелодия телефона, оповещающего о входящем звонке. Нет никакого желания контактировать или разговаривать с кем-то, но Игорь пересиливает себя и прикладывает трубку к уху. — Да? — Эй, где ты? Сердце уходит в пятки, когда он слышит тихий голос с еле заметной хрипотцой. Но слабая улыбка пропадает с его лица, когда Акинфеев вспоминает, что пару часов назад произошло. Он просто не выдержит, если даже этот человек теперь будет смотреть на него с разочарованием во взгляде и с где-то в горле застрявшей фразой: «Я думал, ты можешь лучше». — Игорь, я в молчанку играть с тобой не собираюсь. — Артём... — Ты в номере? Игорь откидывается назад и больно стукается о спинку кровати несколько раз. Артём как всегда чертовски умён и догадлив. — Оставайся с ребятами, ладно? Им сейчас нужна твоя поддержка. Акинфеев почти видит, как тот закатывает глаза и цокает языком. — Через десять минут жди гостей. И дверь заранее открой, чтобы я не торчал в коридоре. Игорь вздыхает и хватает лёгкую простынь, чтобы в следующую секунду накинуть её на себя и свернуться калачиком на кровати. Дверь он и не закрывал, когда вернулся в номер сразу же после матча и отправился в ванную, чтобы смыть с себя всю усталость и раздражение, горечь от поражения и разочарование в самом себе. Знаете, это не помогло совершенно, но ему уже не до этого. Когда дверь бесшумно открывается и тихо скрипит пол, а потом щёлкает замок, Игорь даже не шевелится. Он лишь сильнее зарывается в импровизированное одеяло и еле вздрагивает, чувствуя чужое дыхание на шее. Его крепко обнимают за талию и прижимают к груди, согревая своим теплом, которое, словно тягучий мёд, разливается по всему телу Акинфеева и заставляет чувствовать себя немного лучше. — Сидишь тут в одиночестве и насилуешь мозг мыслями о сегодняшнем матче, — Артёма переполняют одновременно нежность и тупая боль, щемящая в груди и отдающая прямо в сердце, когда он смотрит на такого разбитого Игоря. — Ещё и вину всю перекладываешь исключительно на себя. — Тём, давай не будем говорить об этом хотя бы сейчас. Дзюба стискивает зубы и сжимает кулаки. — Тот факт, что ты являешься капитаном, не должен влиять на твою оценку собственной игры и прочего. Попытайся трезво оценивать ситуацию и поймёшь, что в проигрыше хорватам есть вина практически каждого из нашей сборной. Где-то недожали, где-то недоработали, где-то допустили грубую ошибку. Игорь осторожно накрывает чужие руки и почти незаметно гладит их кончиками пальцев. Ему сейчас до дрожи в коленях обидно и досадно, но одновременно и так хорошо, когда он чувствует, как Артём немного, но расслабляется. — Дерьмовый из меня капитан, раз мы вылетели с чемпионата, — Акинфеев горько усмехается и закрывает глаза. — Когда мы выиграли матч с Испанией, вся страна готова была меня расцеловать в обе щеки. Вон даже памятник хотели поставить моей ноге, представь себе. Артём хмыкает и хватает вратаря за плечо, вынуждая лечь лицом к нему. Он смотрит в усталые глаза напротив, красные от напряжения и с еле заметной влагой на ресницах, и медленно ведёт рукой по чужой спине. — А разве сейчас что-то изменилось, объясни мне? Да ты видел, что говорят люди в интервью, что пишут в социальных сетях? — Тём, не надо... — Послушай, — Дзюба перебивает его и горящим взглядом смотрит на Акинфеева. — Мы уже совершили невозможное, когда впервые за долгое время смогли выйти из группы. Игорь, весь стадион стоя аплодировал тебе и провожал бурными овациями. Люди наконец поверили в то, что мы можем. Они гордятся нами, мной, тобой. Артёму становится сложно себя сдерживать, когда Игорь тихо шепчет мягкое «спасибо» и плотнее прижимается. Он наклоняется ближе и аккуратно целует. Не грубо и не с долей собственничества, а практически невесомо, с огромным обожанием и так осторожно, что у Акинфеева внутренние органы скручивает в узел и почти останавливается сердце. Он вкладывает в этот поцелуй всю свою боль от недавнего поражения и крепче обхватывает шею Артёма. Они целуются чёрт знает сколько, покусывая друг друга и улыбаясь в губы. А потом становится слишком мало воздуха, и Игорь прислоняется своим лбом к чужому и тяжело дышит, находясь в какой-то непонятной эйфории от происходящего. — Почему ты не подошёл ко мне на поле? — он на мгновение закрывает глаза и довольно жмурится, когда его притягивают ещё сильнее. На самом деле, Акинфеев совсем не против полностью раствориться в Артёме и слиться с ним в единое целое. — Черчесов сказал держать свои эмоции в узде, — Дзюба усмехается. — Такое не стоит выставлять напоказ, потому что это слишком личное. Ему шепчут что-то на ухо, гладят, обнимают родные руки, согревая и каким-то магическим способом помогая избавиться от навязчивых мыслей и паршивого настроения. И Игорю кажется, что это далеко не конец. Не конец карьеры футболиста и игры в сборной. И, тем более, не конец всей его жизни. Потому что в такие моменты он чётко осознаёт, что у него есть то, ради чего он готов бороться. Тот, ради кого он готов вновь и вновь терпеть поражение, чтобы на следующий день опять выйти на поле и сражаться до последнего.