Часть 1
7 августа 2018 г., 19:10
* * *
С того дня сон не отпускает его. Он давящим грузом придавливает мужчину к постели, и с неё с каждым днем становится все труднее встать. Александр спит ночью, открывает глаза из-за ярких солнечных лучей утром, светящих в не зашторенное окно, переворачивается на другой бок и засыпает снова. При своих редких пробуждениях он едва может разлепить глаза, на которые продолжает давить невыносимая сонливость. Морфей редко выпускает его из своих объятий, будто старается не допустить до него ту боль, что ожидает его в реальном мире без сновидений. И у Умана нет никаких сил ему сопротивляться. Последние несколько недель он просыпается всего на несколько часов. Только для того, чтобы, ступая босыми ногами по холодному полу, пройти на кухню и налить себе в чашку растворимого кофе. Правда, напиток, призванный бодрить, не может избавить его от окутывающей его усталости. Александр позволяет себе чем-то перекусить, прежде, чем его голова вновь окажется на мягкой подушке, а сознание провалится в новый, крепкий сон. Кажется, что он — единственное спасение от ужасной тоски и горечи, внезапным грузом свалившихся на него. В такие дни ему глубоко безразлично на все вокруг, Уман не обращает ни на что внимание. Лишь безразличным взглядом сверлит вибрирующий уже не первый час телефон, отпивая из кружки глоток остывшего кофе. Он даже не смотрит, кто именно пытается ему дозвониться, потому что прекрасно знает: ему звонят все. Каждый, кто хоть мельком был знаком с ними двумя, звонит ему. И все для того, чтобы поинтересоваться, был ли он в порядке. У Шуры не было никакого желания врать и убеждать, что он справится. Он уже не справляется. Иногда мужчине удается пересилить себя и он после своего пробуждения идет умываться, настолько ледяной водой, что кожа начинает постепенно неметь. Просто потому, что ему глубоко плевать на температуру этой самой воды. Затем он вновь возвращается к постели, чтобы погрузиться в сон и не вспоминать, по какой причине он так и не может заставить себя взглянуть в мигающий экран смартфона. Цвета Александр перестает различать не сразу. Первым из его жизни уходит голубое небо, навечно став печально серым. В одно из своих редких пробуждений, он просто выглядывает в окно, чтобы увидеть за ним лишь белые облака на темно-сером фоне. Он знает, что на это стоит как-то отреагировать, но Уман лишь переводит взгляд на свою кружку, оценивая, сколько в ней осталось напитка. Ему было наплевать на цвет этого неба, на которое он не смотрел уже как несколько недель. Мужчина лишь залпом допивает кофе и отправляется в постель, почти сразу забывая о такой незначительной мелочи. Его глаза были серые, сравнимые с первыми сумерками или осенним дождем. Уман никогда не уставал смотреть в эти прекрасные глаза. Они лукаво блестели, когда он был в хорошем настроении, они принимали цвет тяжелой грозовой тучи или штормового моря, когда он был готов рвать и метать, снося все на своем пути. В моменты расстройства, глаза Бортника становились равнодушно каменными. Но бездушный серый цвет, который отражался в новом небе Шуры, в этих глазах он не видел никогда. Следующим утром он перестает видеть коричневый цвет кофе. Александр обращает на это внимание, когда в свое короткое пробуждение заглядывает в чашку, видя перед собой лишь слишком темную, серую жидкость в белой кружке. Он искренне пытается найти в себе хоть каплю беспокойства по этому поводу, но не чувствует ровным счетом ничего. Кроме желания вернуться в кровать, под груз его толстого одеяла, через которое тоска не могла к нему пробраться, сжимая сердце в своих тисках. На цвет кофе ему тоже глубоко все равно. — Поверь, тебе понравится! — серые глаза озорно блестели, когда Бортник оглядывался на своего сопровождающего, который устало плелся следом за ним. На улице было слишком раннее утро, народу почти не было. Те же, кто изредка встречался на их пути были больше похожи на ожившие трупы, медленно бредущие на учебу или работу. Ни того, ни того у Шуры сегодня не было, и в его планах на выходной было проваляться до середины дня возле ноутбука на диване. Планы эти были безжалостно нарушены Лёвой, которому он по самой величайшей ошибке в своей жизни отдал дубликат ключа от своей квартиры, позволяя тем самым врываться к нему тогда, когда ему вздумается. Кто знал, что вздумается ему это в такую рань. Бортник почти вломился к нему, стаскивая своего друга с кровати. Он залез в его шкаф, выкидывая из него одежду, заставляя одеваться побыстрее, эмоционально рассказывая про «лучший кофе» и «офигенное место». Уман почти не слушал его, вяло натягивая на себя чёрные джинсы и пытаясь понять, зачем же они идут туда в такую рань. —Я не люблю кофе. И ты это знаешь лучше всех. Бортник не собирался его слушать, выталкивая из квартиры и запирая за собой дверь. Шуре оставалось только понять, что сейчас его мнение не играет никакой роли, смириться и послушно сесть за столик, когда они наконец добрались до «офигенного места». Возражать не было никаких сил, особенно когда все, чего ему хотелось это уронить свою голову на стол, чтобы доспать те самые недостающие часы. Через пару минут на столе перед ним оказалась небольшая чашка с напитком, от которого шел тот самый специфичный аромат, который Уман так сильно не любил. — Только попробуй. Тебе должно понравиться. И ему понравилось. После того дня они еще несколько раз заглядывали в эту небольшую, но уютную кофейню. Кофе и правда был великолепный. Совсем не такой безвкусный и бездушный серый кофе, который тем утром он увидел на своем столе. Когда Александр заставляет себя очередным утром пойти умыться, он застывает возле небольшого зеркала в ванной. На него смотрело совершенно безрадостное лицо, которое было так тяжело воспринимать своим собственным. Однако, не по этой причине он не мог оторвать свой взгляд от отражения, ведь на свой внешний вид ему было плевать. То, что привлекло его внимание, была темно-серая футболка, что еще вчера вечером была фиолетового цвета. Настала очередь и этого цвета. Не веря своим глазам, Шура подносит к лицу край футболки, чтобы рассмотреть ткань как можно ближе, но глаза его не подводят. Она совершенно точно приняла такой отвратительный, тошнотворный, серый цвет. Сжав в кулаке тонкую, застиранную ткань, он утыкается в нее носом, явственно ощущая, как горлу подступает нестерпимая горечь, а на глаза наворачиваются горячие, обжигающие его теперь тёмно-серые глаза, слезы, которые он больше не в силах сдерживать. В то утро Уман не идет обратно в кровать. Впервые за долгое время спать ему не хочется совсем. — Держи, — Лёва швыряет на кровать тёмно-фиолетовую футболку с каким-то непонятным принтом, которую он сам носил безумно редко. Шура мог по пальцам одной руки посчитать все разы, когда этот предмет одежды оказывался на теле Бортника. Футболка самого Умана валялась в стиральной машинке, после того, как его друг вылил на неё весь свой бокал шампанского. До конца вечера никто так и не понял, сделал ли Бортник это нарочно, просто из вредности, или это было лишь случайностью. Цвет предложенной на замену футболки был просто отвратительный. Шура никогда не любил этот оттенок, и вообще предпочитал не носить на себе что-то кроме черного, и нос свой он сморщил, выказывая искреннее неудовольствие. — Фу, отвратительный цвет, — Уман развернул аккуратно сложенную ткань, расправляя её и недовольно фыркая. — Ничего поприятнее найти не мог? — Бери, что дают, — глаза Бортника лукаво блестели. Это говорило о том, что друг прекрасно знал, что липкую, пахнущую алкоголем, футболку Шура никогда в своей жизни на себя не наденет и не было у него иного выбора, кроме как согласиться на то, что ему дают. — Разбавим твой мрачный гардероб хоть чем-то цветным. Эту футболку Александр больше никогда не надевал на людях. Но спал в ней следующие несколько лет. Вскоре, пропадают жёлтые цветы, что долгие годы росли под его окном. Точнее, цветы-то как раз остаются на месте. Находятся всё в той же небольшой клумбе, всё на тех же тонких стебельках, покачивая своими резными изумрудными листьями. Только они совершенно точно не жёлтые. Аккуратные маленькие бутоны, колыхающиеся на ветру, стали отвратительно бледно-серыми. Мужчина смотрит на них, в полной невозможности отвернуться. Игнорировать это уже не получается, и он с ужасом осознает, насколько ему больше не всё равно. Уман прикрывает рот ладонью, сдерживая подступающую тошноту. Мерзкий, мертвенный цвет. Желтая занавеска опускается на пол, вместе с карнизом, который с грохотом сносит собой еще несколько вещей, но никто из двоих мужчин не обращает на это никакого внимания. Им нет никакого дела, до упавших книг или разбитой чашки. От давящей атмосферы в комнате почти физически было тяжело дышать. — Убирайся, — наконец раздались слова в полной тишине, когда грохот от упавших предметов затих. Несмотря на то, что голос прозвучал почти шепотом, слово раздалось в голове, словно гром. Бортник стоял на месте, игнорируя прозвучавшую просьбу, и сверлил серыми глазами лицо Умана. Он пытался найти какие-то слова, что помогли бы им разобраться, обсудить ситуацию, успокоиться. Но найти правильные слова оказалось не так и просто, ведь Шура вряд ли хотел сейчас его слушать. За все годы их знакомства, они пережили так много конфликтов, что Лёва должен был лучше всех знать: не нужно было ничего говорить. Стоило прислушаться к чужим словам, спокойно покинуть квартиру, переждать, пока огонь в душе Александра утихнет и они смогут поговорить. В спокойном состоянии Уман выслушает любое объяснение и они без проблем помирятся. Только, зная это, Бортник все равно стоял на месте и пытался что-то сказать. — Послушай, ты просто…— начало было просто отвратительное. По правде говоря, хорошего начала для диалога в данный момент не было вообще, и что бы сейчас мужчина не попытался сказать, это лишь разожжет пламя злости у Шуры. Лёва видел это. Видел ярость в карих глазах, которую друг задвигал в самые дальние уголки, никогда не позволяя ей вырваться наружу при нём. Вероятно, стоит ему покинуть помещение, как Александр разнесет половину квартиры, чтобы просто успокоиться. — Проваливай нахер! — теперь голос действительно раздаётся на всю комнату, оповещая Бортника, что терпение Шуры быстро подходит к концу. — Отлично. Как пожелаешь, — едко кинул напоследок Лёва, перед тем, как развернуться и покинуть квартиру, громко хлопая дверью. Цвета исчезали постепенно, один за одним, и с каждым разом это переживалось всё тяжелее. Если бы они исчезли все разом, ему бы было легче. Но они пропадали день за днём, с ярким напоминанием о том, что они значили в жизни Умана, делая его мир бледнее и безрадостнее, чем тот был до этого. Теперь даже цвет своих глаз он мог вспомнить с трудом, ведь в зеркале они были почти черные. Но он совершенно точно помнил, что его глаза были серые. С лукавым блеском, с яростью грозовой тучи, грустью утреннего тумана. И его глаза не имели ничего общего с тем безжизненным серым цветом, что теперь окружал Александра. Он стал больше курить, часами наблюдая, как белый дым рассеивается на сером фоне его обоев. Сигаретный дым всегда был белый, и сейчас он был тем единственным, что осталось из его прошлой жизни. Дым не обманывал его своим цветом. В один из дней Шура перестает пить кофе. Однажды, посмотрев в серую массу в своей чашке он понимает, что просто не в состоянии это пить. Он больше не мог игнорировать этот мертвенный цвет. Чашка тут же летит в стену, со звоном разбиваясь на множество белых осколков и разливая по чёрно-белому кафелю серый кофе. В этой серой коробке, что когда-то была его кухней, любимейшим местом в квартире, становится невыносимо тяжело дышать. Уман опускается на пол, жадно хватая ртом воздух, который с трудом поступает в его лёгкие, не отводя взгляда от пятен на полу и не находя в них ни капли утешения. На следующий день он впервые за долгое время выходит на улицу, с трудом переступая порог, поскольку окружающий пейзаж стал больше похож на декорации старого чёрно-белого фильма. Единственное, что бросается ему в глаза ярким пятном — зелёные листья деревьев и кустов, изумрудная трава под ногами. В тот день Шура, под неодобрительные взгляды своих соседей, рвет целую охапку веток с цветными листьями, чтобы притащить их к домой и расставить везде, где он чаще всего бывает. В квартире, наконец, становится легче дышать. Бортник обожал шумные большие компании, где гул голосов смешивался в общую какофонию звуков. И больше этих самых компаний, он обожал тянуть в них за собой Александра, который за все время их общения так и не научился ему отказывать. Именно поэтому сейчас он сидел возле костра, слушая песни, напеваемые под гитару и распивая дешевый алкоголь в обществе малознакомых людей. Алкоголь слишком быстро кончался, вынуждая одного из парней то и дело уходить к машине за добавкой, смех становился громче с каждым часом, а разговоры все откровеннее. Изумрудный цвет травы терялся в темноте ночи, но местами проглядывался в слабом свете костра. Шура медленно провёл по мягкой зелени рукой, осознавая, что с трудом может сфокусировать на ней свой взгляд. — Ребята, а давайте в «бутылочку»? — Уману было тяжело рассмотреть, кто именно из девушек высказал такое предложение, однако, он правда постарался найти источник звука глазами. — Ань, мы что, в пятом классе? — в ответ рассмеялся один из парней, увидеть которого оказалось гораздо легче, поскольку он находился совсем рядом. Кажется, этот молодой человек совсем не горел желанием играть в какие-то лагерные детские игры, только большинство было не на его стороне. Девушки с жаром поддержали эту идею, и единственному противнику затеи не оставалось ничего, кроме как согласиться с таким развлечением. Шуру, естественно, никто не спрашивал о том, хотел ли он играть. Да и сам он не особо хотел высказываться против. Уже через каких-то пару минут горлышко стеклянной бутылки указало на него, а Уман целовался с одной из девушек, аккуратно уложив ладонь ей на щеку. Затем с парнем, что долго фыркал и морщился, перед тем, как под одобрительные звуки голосов всех присутствующих, все же быстро приложиться своими губами к его губам. Спустя так много лет, Александр мог вспомнить из того пьяного вечера лишь один момент. Как длинные пальцы Бортника обхватили бутылку, заставляя ее сделать несколько оборотов, как предательская стеклянная тара указала прямо на него, и как его друг повалил его с края пледа на зелёную мягкую траву. Тот горячий, пахнущий алкоголем поцелуй, затянувшийся дольше положенного, надолго отложился в его памяти, ровно как и громкий визг девчонок, слишком внимательно наблюдавших за этой сценой. Первое, что видит Шура после пробуждения — ваза. Белая ваза, что была в его квартире, кажется, всегда. А в ней, пышным букетом, чёрные ветки с тёмно-серыми листьями на них. Зелёный цвет покинул его слишком резко, лишая последнего, за что мог цепляться его разум. — Нет, — ему не хотелось слышать, с каким отчаянием прозвучал его голос, когда он зажал между пальцами мертвенно серый лист, будто стараясь стереть с него краску, вновь увидеть яркую зелень. Дышать вновь становится тяжело. Паника начинает поглощать Умана с новой силой. Хотелось заснуть, очутиться в спокойном сне, где не было всех ужасных событий, где его кофе оставался коричневым, а цветы под окном ярко-жёлтыми. Но, как назло, сон перестал к нему приходить, отказывался забирать его в свои умиротворяющие объятия. Александр бездумно бродит из комнаты в комнату, обнимая себя руками и шумно дыша, будто кислород в закрытом пространстве начинал безжалостно кончаться. Его взгляд быстро скачет от одного предмета к другому, ища, за что же можно было ухватиться, выискивая малейший проблеск яркого цвета, хоть что-то, что смогло бы ему позволить вновь дышать. И он находит её. Под черной кожаной курткой и другими предметами одежды едва проглядывает яркое красное пятно. Алое лакированное дерево его гитары, к которой Уман не прикасался почти месяц, совсем забывая о её существовании. Рывком скидывая одежду с музыкального инструмента, мужчина пальцами проводит по гладкой поверхности, вспоминая, насколько же эта гитара была красивая. Лева подарил её в один из дней рождения Шуры — так давно, что он не мог вспомнить, сколько лет назад. Словами было не передать, как сильно Уман ту любил. И как невыносимо ему было сейчас на неё смотреть. Одернув от себя руку, он не смог подавить в себе желание вывернуть наружу содержимое своего желудка прямо на пол, настолько тошно ему стало в этот момент. Красные пятна на руле, на кресле, на лобовом стекле, на куртке, на руках, на лице. Эта картина навсегда врезалась в его память, вызывая невыносимую боль, тошноту, злость. На себя, на него, на судьбу. На всех. Металлический запах никогда не был так отвратителен, как в тот день, когда он приказал выметаться Бортнику из своей квартиры. «Проваливай». Слово, которое было последним, что слышал от него Лёва. Он не мог смотреть, но и отвернуться сил в себе не находил. Уман запоминал, каждую мелочь, каждую деталь, чтобы раз за разом воспроизводить картину в своей голове, причиняя себе всё больше страданий. Он не мог вспомнить цвет метала автомобиля, не мог вспомнить, в какой окраски была футболка Бортника, но отчетливо помнил тёмно-красные пятна, которые были повсюду, пропитывали ткань обивки кресел, заливали асфальт, образуя лужи. Мертвенный цвет серых глаз навсегда отпечатался в его памяти. Скинутая с гитары куртка сразу оказывается на плечах Умана. Впервые, за эти недели, он выходит из своей квартиры, чтобы пройти гораздо дальше своего двора. Бездумно плетется по улицам города, стараясь не обращать внимания на бесцветный мир вокруг него с яркими вкраплениями красных пятен. Яркий цвет алых вывесок мозолит глаза. Красные цветы в клумбах, девушка в красном платье… Все это так невыносимо сильно давит на него. Александр решает пойти туда, куда так долго он не решался пойти, захватывая в ближайшем цветочном несколько красных роз, смотреть на которые, однако, не находит в себе никаких сил, опуская их вниз, подальше от своих глаз. Всё, что от него требуется, это пройти через чёрный резной забор, вышагивая между рядом серых каменных плит, но это кажется ему почти невыполнимой миссией, а каждый шаг дается с таким трудом, будто на его плечи повесили гири. И гири эти становятся только тяжелее, когда он останавливается возле той самой плиты, с нужным именем, перед которой он и опускает букет, уже чёрных, роз. Уман проводит кончиками своих пальцев по лицу на фотографии, обводя знакомые черты лица, заглядывая в серые глаза на чёрно-белом изображении. —Привет, Бортник.
