Лицеист

Шершавая, жесткая стена больно упирается в спину. Белая рубашка скрипит, цепляясь за выступающие камешки, угрожая разорваться. Возбуждение пробирается под кожу, согретую жарким солнцем. От него пахнет сигаретным дымом; горький, въедающийся намертво запах. Указательный и средний пальцы желтые возле ногтей — послушно хранят на себе след ядовитой привычки. Он сжимает воротник моей рубашки, вдавливает мое расслабленное тело в камни так, словно они состоят из песка — сейчас рассыплются под натиском, впустят в свою умиротворенность… — Чего ты хочешь? — выдыхает в губы. Поля его шляпы касаются моих волос. Улыбаюсь его словам, готовясь к удару. Боль резкая, парализующая. Темные пятна плывут перед глазами, во рту разливается густая соленая кровь, и это даже приятно. Чувствую себя живым и вновь поднимаю взгляд на него. Алые капли падают на грудь, горячие, тяжелые — расплавленный свинец моего сердца. Он смотрит на свою руку, брезгливо стряхивая оставленные мною следы. — Ударь еще! — толкаю его в плечо. В его глазах разгорается ненависть; бык, бьющий копытом в землю перед тем, как рвануть на своего матадора. Хочу ощутить его страсть на себе, хочу содрогаться от боли, от его ударов… Стена вновь врезается в позвоночник. Я слышу стук его сердца. Оно горячее, сумасбродное, гордое. Шляпа слетает с его кудрявой головы, и его губы оказываются еще ближе. — Я не такой, — вкрадчивый шепот. Его руки упираются в мои ребра. — Правда? — смеюсь, выплевывая кровавые сгустки. Вчера мы стояли здесь, на этом самом месте, и курили его ужасные сигареты. Он нервничал. Его тонкие пальцы дрожали, когда он давал мне прикурить, пряча капризное пламя от ветра. Я смотрел на него и вспоминал, как впервые увидел это ангельское лицо. Летние каникулы канули в небытие, закрытый лицей для мальчиков открыл свои двери первогодкам. Юные птенчики, озирающиеся по сторонам, страшащиеся толстых стен учебных корпусов, стройными колоннами проплывали мимо нас, третьекурсников. Я изучал эти однотипные фигуры, посмеиваясь вместе с приятелями, пока не увидел его. Мой маленький лицеист… Старенькие брюки, рубашка, утратившая свою белизну, шляпа, из-под которой виноградными гроздьями свисали непослушные темные кудри, — воспитатели избавились от них в этот же вечер. Он избегал всех. Упрямо молчал, когда мои друзья поддразнивали его, накручивая на пальцы вновь пробивавшиеся завитки волос. Я запретил им к нему прикасаться, сказав, что он мой. Они посмеивались над моими глупыми мечтами, заботливо указывая на молочно-бледного мальчика, который глядел на меня влюбленными глазами. Но я выбрал его. Этого тихого затворника, дикого, необузданного. Я заманил его к этой стене, однажды поймав на себе его взволнованный взгляд — в душе, после урока фехтования. «Мы должны поговорить» — этой фразы хватило, чтобы он коротко кивнул и назвал время — семь тридцать вечера. Свершилось — мы стояли там в лучах солнца, умирающего на одну ночь. — Боишься? — спросил я, хватаясь за ремень его брюк. — Нет, — соврал он. Лихорадочный румянец сделал его еще прекраснее. Голубые глаза боялись встретиться с моим восторженным взором. Вчера я вдавливал его тело в эту теплую каменную стену, скрывавшую нас от любопытных глаз учеников и преподавателей. Ремень звякнул металлической пряжкой, он прикрыл глаза, придерживая сползающую шляпу. В мои голые колени больно врезались крошечные камешки, разбросанные по дороге, но я был счастлив потерпеть. Он был моим, этот смущенный, распутный мальчишка. Он мог сколько угодно лгать себе, мне… Его тело не умело врать. Горячая, солоноватая плоть мечтала о тепле моих губ, о жаре моего рта. Вчера эти камни слышали не удар кулака о челюсть; они слышали его сдержанные стоны, когда я ласкал его, неистово и жадно, так долго желая. Мои пальцы оставили синеватые следы на его напряженных бедрах. Его пальцам было разрешено дотронуться до моих волос, зарыться в них. Он содрогался в оргазме, теряя силы, падая в мои руки. Смущенно смотрел на мои губы, видя на них свои следы. Я целовал его кривую улыбку, нежно, едва касаясь. Вчера я узнал о нем больше, чем все остальные. Я вновь смотрю на него и вижу, что где-то в глубине синих глаз дрожит страх. Он боится не меня, а своих желаний. — Трус! — провоцирую его, притягиваю ближе. Он хочет вырваться, пугаясь того, что я вдруг оказался сильным. Не ожидал? — Чувствуешь? Непонимающий взгляд. Мой маленький лицеист, наивный олененок. Тянусь ладонью к его паху. Властное прикосновение — ощущаю твердость, натяжение грубой ткани его брюк. Он вздрагивает, напрягается, словно готовясь раствориться в моих руках, рассыпаться на осколки, как фарфоровая чашечка… — Твоя вина… — выдыхает, закрывает глаза. Тянется ко мне нерешительно, по-детски. Пробую его губы впервые, несмотря на вчерашнюю встречу: они горькие, сводящие с ума. Хочу быть ближе, проникнуть языком внутрь. Он зажимается, пытаясь отвернуться. Я не позволяю, сильнее сжимая пальцами возбуждение его наивного, девственного тела. Его сладкий стон лишает рассудка. Отталкиваю дрожащее, вспотевшее тело, чтобы одним резким движениями прижать его к стене. — Я не такой, — вновь неубедительно. Хватается за мои руки — теплые, влажные ладони. — Конечно. Как и я, — целую его шею. Соль на губах. Он пахнет как море. Оставляю на нем липкие, алые пятна своей крови. Мои пальцы давно нашли свое место в его брюках, пробравшись под резинку трусов. Порывистые, нервные движения — я боюсь, что он убежит от меня, но он здесь, дрожит от моих торопливых прикосновений, сжимает мои плечи. — Ненавижу тебя, Лектер, — а глаза его между тем говорят совершенно обратное… — Я знаю, Уильям. Он притягивает меня ближе, больно сжимая пряди моих волос в своих цепких пальчиках. Целует первым, горячо, мокро. Жадный мальчишка, нашедший шоколад, спрятанный матерью. Вязкая, теплая жидкость ползет по ладони. Он не проронил ни звука, уткнувшись лицом в мою грудь, судорожно глотая воздух. Приподнимаю его лицо кончиками пальцев и встречаю взгляд, затуманенный наслаждением, утихающей страстью. Скольжу рукой по грубым камням, размазывая его семя. Эти стены должны навсегда запомнить нашу встречу… Он поднимает упавшую шляпу, стряхивает рыжую пыль дороги дрожащими руками. Вновь боится смотреть мне в глаза, пятится, спрашивает робко: — Завтра придешь? — В семь тридцать вечера, как всегда. Его кривая улыбка и блеск голубых глаз, неспособных меня обмануть. Этот маленький лицеист точно мой, просто пока он об этом не знает…