Camellia

Цветок камелии, оставленный на пороге квартиры Накахары, был жестоко смят и выкинут в первый попавшийся на пути мусорный бак как ненужный клочок бумаги. Упорно игнорируя произошедший инцидент всю первую половину дня, Чуя вел себя как обычно, оперативно разбираясь с наплывом внезапных мелких проблем перед тем, как приступить к более важным вещам. Но позже, уже ближе к обеду, сидя за столом в своём кабинете и просматривая расписание рейсов, думая, какое время было бы удобно и им, и предполагаемым деловым партнёрам, Накахару словно осенило. Это был чёртов Дазай. Дазай, чтоб его, Осаму. И всё начало валиться из рук. Подчинённые не решались сказать про внезапные перемены в руководителе, как и про резкое снижение продуктивности - Чуя вызывал волнение одним своим видом. Молодой человек будто в раз потерял всякие краски, оттенки, став монохромно-серым, увядшим и таким же помятым, как утренняя его находка. Собираясь закончить со всей бумажной волокитой пораньше и отхватить пару лишних часов на отдых, Чуя вместо этого хотел теперь только выкинуть в мусорный бак, как злосчастную камелию, самого себя - там, думал он сгоряча, ему самое место, раз даже в руки себя взять не может. А он не мог. Совсем. Подавленность замечали не только прямые подчинённые, но и Ящеры, с которыми, через силу закончив с бумагами и заказав билеты на самый ранний рейс в Киото, Накахаре пришлось столкнуться. Взволнованный взгляд Хигучи, вежливое "Все ли с Вами в порядке?" Рьюро, молчание двух настороженно поглядывающих на Старшего лейтенантов и лишь Рюноске единственный смотрел с пониманием - глубоким и печальным. Акутагава знал не понаслышке это чувство, с сотню раз испытав на себе. Чуе от осознания, что не один такой мученик, становилось чуть легче дышать. Поэтому вечером, плюнув на всё и сославшись на плохое самочувствие, он тащил к себе именно Рюноске. Не слишком понимая, зачем вдруг понадобилось его присутствие, Акутагава, тем не менее, не сопротивлялся. Приняв это как данность, а вкусный ужин - как приятный бонус, от которого поначалу отнекивался всеми правдами и неправдами, он всё же сдался, так и не признав, что есть приготовленную кем-то еду в совершенно незнакомой обстановке ему попросту неловко. Пришлось в раз вспомнить все правила этикета, которым некогда его, безродного, обучала Коё-доно, когда он попал в Портовую мафию, "чтоб совсем дикарём не выглядел на мероприятиях". И пусть на деле от понятия дикаря Рюноске был очень и очень далек, рядом с кажущимся эталоном манер Накахарой он невольно начинал чувствовать себя только что вылезшим из своей пещеры аборигеном, для которого вилка - предмет невиданный и, как и огонь, явно проявление силы божьей. - Извини. - внезапно выдохнул Чуя, отодвигаясь от стола. У Акутагавы кончики пальцев дернулись от неожиданности, с которой прозвучал чужой голос в полной тишине дома. За то время, что он провёл с Исполнителем бок о бок, он успел привыкнуть к молчанию и думал, что на разговоры Накахара сегодня не настроен. - Мне нужна была компания. - так очевидно и знакомо... - Просто..посидишь со мной, ладно? -...что аж тошно. Акутагава коротко кивнул. Исполнитель на это улыбается уголками губ, слабо и тепло, и эту улыбку хочется запомнить - улыбался ли он так когда-то раньше? Кому-то? Кому-то, однозначно. От этого факта тянет блевать или, на крайний случай, попытаться как Чуя перекрыть неприятно стоящий в горле горький ком горечью другой, той, что будет жечь корень языка и опалять своим дурманящим теплом стенки пищевода. Только Рюноске не пьёт не из-за возраста, а из принципа. В его годы другие мафиози могли пить хоть до посинения - Мафия не осуждала, отчасти верно считая, что некоторым легче забыться в алкоголе. Да чего уж, за примером далеко ходить не нужно - одни слухи о весёлых временах Двойного Черного чего стоят. Кто жил на широкую ногу, в шестнадцать-семнадцать лет не отказывая себе ни в выпивке, ни в дорогих вещах, ни в роскошных женщинах, так это они. Оглядываясь же сейчас назад и смотря на то, какими стали обе стороны чёрного дуэта, уже и не поверишь, что когда-то Чуя гнался за мерчем любимых групп и тусовками - желание веселья и разгулья сменилось жаждой стабильности, уверенности в следующем дне, где никто из подчинённых не надумаете пустить пулю тебе в голову, пока ты стоишь к нему спиной. Взглянув на Дазая не подумаешь, что этот человек некогда предпочитал черные официальные костюмы и галстуки-удавки, любил тишину и четкость во всём - в мыслях, в действиях. Только мотивы и желания его как и прежде виделись темными дебрями, где не разберёшь, что правда. Неизменным с тех времён остался лишь Акутагава. Отчуждённый, далёкий от общих переживаний, он пережил всего одно потрясение на службе у Портовой мафии - уход Дазая, но не сказать, что и это кардинально изменило что-то в жизни Рюноске, в его мировоззрение или в чём ещё. Ситуация после ухода Осаму не сдвинулась для него с мертвой точки ни в положительную, ни в отрицательную сторону - просто его по-прежнему не признавали, а уход - лишнее подтверждение тому, что, быть может, не признают никогда. В противовес Рюноске смятению и ярости Накахары в первый месяц, когда Осаму объявили пропавшим без вести после смерти Одасаку, конца и края не было. Юноша, только ступивший на пост Исполнителя, рвал и метал, бросаясь из крайности в крайность. И если Акутагава, не смотря на уход, издевательства, усмешки и укоры всё равно продолжал тянуться к Дазаю, когда тот объявился уже в Агенстве, движимый желанием вырасти в его глазах и стать равным, то Чуя предпочёл абстрагироваться и тихо ненавидеть. Быть может, тот знал куда больше и имел основания для ненависти, но разбираться в личных драмах у Акутагавы не было ни времени, ни, чего уж, желания. *** К концу вечера Накахара послал подальше манеры, глотая вино с горла. От такой небрежности самому Рюноске находиться рядом с ним стало проще - можно было откинуть нервозность и не следить так тщательно, как бы не разлить зелёный чай из своей кружки, испачкав явно дорогой ворсистый белый ковер. Пьяное начальство оказалось до смешного забавным: Чуя мог шутить и смеяться, начать внезапно негодовать с мелочей, чуть ли не стол переворачивать со злости, до побеления костяшек сжимая ладонями его край. Он был почти таким, каким запомнился Акутагаве во времена партнёрства с Дазаем - вихрем сменяющих друг друга безостановочно эмоций, настоящих и чистых в своей откровенности. Они заражали собой, окутывали, от чего Рюноске казался сам себе более живым рядом с ним, чем то есть на самом деле, и на периферии осознавал, что живёт здесь и сейчас, не плутая большей частью по задворкам прошлых лет, и ему это нравилось. Нравилось давить улыбку от очередной шутки, впитывать чужие эмоции и наблюдать как меняется тембр голоса, как горят голубые глаза азартом, радостью, злостью. Так нравилось, нравилось, нравилось... ...что отчасти пугало. Пустая бутылка звякнула об пол, выскользнув из ослабших пальцев. Шляпа, снятая с рыжей макушки, покоилась на спинке дивана. Голова уснувшего, пока они смотрели малобюджетную, но стоящую просмотра комедию, Накахары - там же. Исполнитель повернулся набок, поджав под себя ноги и, подложив под голову руку, сопел. Заметив это, Акутагава растерялся, не зная, как правильнее будет поступить в сложившейся ситуации: разбудить хозяина квартиры и помочь ему добраться до спальни, сообщив по пути, что ему пора уходить, или оставить досыпать так, выключив телевизор и свет, тихо убравшись восвояси? Нужно ли уходить вовсе? Сон смягчал черты лица. Сейчас, придвинувшись непозволительно близко, неприкрыто рассматривая лицо Исполнителя, можно было заметить бледную россыпь веснушек и то, как дрожат веера светлых ресниц, отбрасывая тени, углубляя явные признаки недосыпа, как мерно вздымается грудь от дыхания сквозь приоткрытые губы. Всё это завораживало, гипнотизировало, лишая возможности оторвать взгляд. Хотелось смотреть, впитывать в себя этот умиротворённый образ; хотелось дотронуться, ощутить тепло, запомнить его, пронести через года, храня как самое сокровенное, как тайну, познать которую никому, кроме него, Рюноске, будет больше не дано. Хотелось до покалывания в подушечках пальцев. Так хочется, хочется, хочется... ...так страшно пошевелиться и сорваться, когда искренность бьёт по мозгам не хуже хмеля Рюноске потянулся, убирая мешающие пряди с лица, заправляя их осторожно за ухо, вскользь касаясь щеки и острой линии скул, замирая. На пальцах влага. Накахара резко дернул головой, выпрямляясь и отодвигаясь, шипя под нос проклятья, а у Акутагавы дыхание спёрло. Воздух спрессовало тяжестью понимания произошедшего, он застрял комом, мешая говорить. Да и что он скажет? Ему неизвестно, о чем думал Чуя, сидя так и притворяясь спящим, впервые за весь вечер не вынося эмоции и переживания наружу, переваривая их в себе. А Исполнитель не знал как сказать, как правильнее объяснить, какие слова подобрать, но, достигнув апогея, эмоции нашли выход сами - глаза блестели влагой, в носу неприятно покалывало. Гадко. Пьяные слёзы. Акутагаве доводилось видеть такое раньше, ещё ребенком в трущобах, когда, напившись до определенной кондиции, люди ревели навзрыд над упущенными шансами, над паршивым настоящим, над ещё более мерзким будущим - словом, над любой ерундой. Они вызывали жалость, играли на публику в поиске жилетки, в которую можно поплакаться, получив необходимое сожаление, понимание, и не важно, что не искреннее - важен сам факт. Накахара плевать хотел на утешение. Оно было ему никогда не нужно, в глазах его не было сожаления, - по упущенному, по тому, что случилось или чему, наоборот, произойти так и не было суждено, - и жалости. Жалеть самого себя - последнее дело. Дай появиться крупицам этого чувства, так никакими усилиями его не вытравишь потом. Секундная слабость сменяется злостью - почти мгновенно, как по щелчку. Нет, это не то, что нужно, чтоб скинуть свалившейся на плечи с утра груз - он может нести его долго, бесконечно долго, но как же это надоело. Надоели условности, чужое нежелание отпускать уже потерянное, таща камнем за собой, делая этим самым камнем, сковывая несуществующими уже обетами прошлого - потому что сказаны они были слишком громко на дурную голову, витая теперь отголосками. Поцелуй соленый от слёз. Рюноске тянется первым, принимает эту соль, и у самого неприятно свербит в носу. Исполнитель сминается чужие губы, целует жадно, жарко, так, что брюнета ведёт от ощущений, от привкуса дорого вина, и это именно то, чего он хотел - узнать, попробовать. Ему хотелось почувствовать себя нужным, полезным, живым, чувствующим что-то кроме отчаянного желания быть равным. Накахара даёт всё сполна, не пытаясь подавить, поставить на место обнаглевшего мальчишку, но и сам он не настаивает ни на чём - лишь предлагает, позволяя самому принять решение и остановить, если покажется необходимым. Но чего хотелось самому Чуе? Тепла? Руки у Акутагавы нездорово холодные. На кончиках его пальцев жар чужого тела оседает, от контраста температур мурашки разбегаются стайками вниз по позвоночнику. Эти руки хочется сгрести в свои ладони, поднести к лицу, целовать и согревать горячим дыханием. Заботы? Чуя Исполнитель Портовой мафии, с ног до головы орошенный кровью поверженных противников, для него понятие заботы далёкое и давно позабытое, да и Рюноске не из хрупких, не из тех, кому она на самом деле нужна; не из тех, кто правильно умеет её воспринимать. Но когда Накахара толкает его на диван, жест этот мягок, как невысказанное "Так тебе будет удобнее". Ласки? Им обоим неизвестно, что это такое, но они учатся методом проб и ошибок. Акутагава сжимает рыжие пряди слишком сильно, до натяжения и ноющего ощущения в корнях волос. Чуя кусает до следов зубов на бледной коже, целует до расцветающих тут и там засосов-гематом, царапая бёдра. Любви? Слишком громкое слово, слишком сильные чувства, и то, что происходит сейчас - не любовь. Вряд ли Рюноске, наслышанный о том, чем в итоге это прекрасное чувство оборачивается людям, желает испытать подобное на собственной шкуре. Вряд ли у Исполнителя, у того самого примера обратной стороны светлых чувств, они не атрофировались вовсе. Хочется забыться. В другом человеке, в его ощущении рядом, в понимании и в принятии - настоящем, не "лишь бы", обоюдном. Хочется с ленивой теплотой смеяться, уворачиваясь от в стеснении брошенной в лицо подушки. И обещать, обещать, что скинет этот груз и поможет избавиться от него же Рюноске. *** Засыпать и просыпаться рядом с кем-то было непривычно. И дело не в тепле под боком и стащенном одеяле, в самом присутствии ещё одного человека, ненавязчивом и до странного гармонично вписывающимся, словно так быть и должно, и напрасно Накахара пытался перекрыть чувство пустоты в квартире ненужными предметами интерьера - не от них она образовывалась. Акутагава сопел, прижавшись к стене и укутавшись в одеяло, из-под которого комично торчали голые ступни. Исполнитель сонно усмехнулся, натягивая одеяло ниже, укрывая ещё вчерашнего подчиненного плотнее и как можно осторожнее поднимаясь с кровати, чтоб не разбудить. Рюноске поморщился, перебирая во сне ногами и скидывая одеяло вновь - Чуя давится смешками, наблюдая за этим и, решив больше не тревожить, выходит в гостиную. Разбираться в том, как вчера всё так закрутилось, не хотелось, а вот курить и выпить пару таблеток обезболивающего - очень даже. Валяющаяся на столике пачка сигарет оказалась пуста, зато пепельница полна бычков. Обреченно вздохнув, что придётся теперь спускаться на парковку, чтоб достать валяющуюся на всякий случай в бардачке машины никотиновую отраву, Накахара находит брюки, хватая с полки ключи от авто и накидывая плащ на голые плечи - время раннее, а погода теплая, чтоб не получить осуждающие внешний вид взгляды и не промёрзнуть до костей. На пороге камелия. Цветок, помятый и скомканный, не лежит, покоясь брошенным - так кидают только со злости. - Эй. Шаги, доносящиеся пролётом ниже, замирают. Чуя усмехается практически жалостливо, смотря на истерзанный цветок на своей ладони: - Прошло столько лет, а тебя до сих пор по шагам узнать можно, скумбрия. - У тебя всегда была неплохая память, если моя не изменяет. Слышать знакомый голос вновь было дико, до прошивающей тело дрожи воспоминаний и больных уколов под рёбрами. Исполнитель практически физически ощущает, как ему давит на плечи, не давая ступить ближе. Поэтому первый шаг Накахаре даётся так же тяжело, как человеку внизу - слова, царапающие глотку своим нежеланием произноситься вслух: - Я рад, что у вас двоих всё хорошо. Правда, рад. Мафиози останавливается у лестничной перегородки, чётко понимая, что смотреть вниз совершенно не хочется, как отпало и желание курить. Спускаться вниз и цепляться за знакомую шевелюру и бинты, искать их взглядом на парковке будет выше его сил. Чуя стискивает зубы и вытягивает вперед руку с цветком камелии на ней, в последний раз смотря на него, прежде чем сбросить вниз: - По нему видно, как ты рад, Дазай. Осаму усмехается, поднимая голову и успевая только краем глаза увидеть чужую ладонь. Он так привык видеть перчатки и так давно не видел бывшего напарника вовсе, что сейчас оголённая кожа рук кажется чем-то в корне неправильным. - Прекрати мучить свою память. Вряд ли Одасаку хотел бы этого. Исполнитель не может видеть, но кожей чувствует осуждение Дазая. Для него Сакуноске - Бог, обрывки пропавших из архива Портовой мафии рукописей - Библия, и имя умершего свято - за упоминание Осаму языки с корнем вырывать готов, лишь бы с чужих губ больше это имя никогда не срывалось. Это было помешательством. Дазай был помешан на Оде ровно так же, как на нём - Рюноске, и Чуя не хотел быть таким же безумцем, возводящим мертвецов к лику святых. Сакуноске, к его же, пожалуй, счастью, был мёртв не заочно, как Осаму - таким проще. Рюноске... Накахара оборачивается на приоткрытую входную дверь, прикидывая как долго ещё может спать Акутагава и как хорошо их разговор слышен, если стоять в гостиной. Дазай протягивает ладонь сквозь прутья, ловя камелию и вздыхая: - Ты прав. Цветок стал символом всех причинно-следственных связей, воедино связывающих четыре жизни, и Чуя был, как ни крути, прав - пора от всего этого избавляться. Дазай падает, стремительно скатывает свою жизнь в тартарары, а тянуть вслед за собой ещё две жизни кощунственно даже с его лицемерием. *** - Вы с кем-то разговаривали, Накахара-сан? Чуя замирает в прихожей с пальто в руках, смотря на стоящего в дверном проёме уже успевшего одеться Акутагаву. - Чуя, - поправляет его Накахара, вешая пальто и, кинув ключи на тумбочку, быстро проходит вглубь квартиры, - Нет, думал забрать сигареты из бардачка, но там их не оказалось, вернулся с пустыми руками. На лице Рюноске - забавная гримаса из недовольства, недоверия и непонимания. Исполнитель не хочется ничего объяснять, а может в тайне надеется, что до Акутагавы всё дойдёт само, пусть и не сразу, таща за собой в сторону кухни: - Пошли, я приготовлю что-нибудь на завтрак. - Но... - Без "но". Прошлое - всего лишь прошлое. Чуя выкидывает пустую пачку из-под сигарет. Где-то у подъезда Дазай бросает в урну измятый увядающий цветок. Связь оборвана, между ими двумя - точно, и Рюноске тоже справится практически наверняка - Накахара проследит. А пока можно начать и с завтрака.