athenaeum

В библиотеке всегда пыльно. Я, разумеется, слежу за ней со всей внимательностью, но это не помогает справиться с той пылью. Под «той» я подразумеваю невидимые, незаметные глазу частички какого-то эфира, происхождение которого объяснить невозможно и который есть только в библиотеке. Эта самая пыль — золотистая, пряная, тёплая — окутывает помещение от пола до потолка, и особенно любит покоиться меж ветхих страниц различных фолиантов. В моей библиотеке подобных изданий предостаточно, и я чрезвычайно рад этому. «В моей» громко сказано, ведь я просто работаю здесь ежедневно с восьми утра до девяти вечера. Этот график я выбрал себе сам, расширил привычные всем рабочие часы и успокоил управляющего, что не заинтересован в надбавке. Это и не работа для меня вовсе. Книги — вся моя жизнь, мой воздух, если угодно. Вернее сказать, так было до недавнего времени, но об этом после. С книгой я познакомился в младенчестве — моя мать занималась проституцией и часто приезжала к своим клиентам сама. Мы ездили по так называемым «богатым домам». Мама называла их так. В этих домах часто было больше двух этажей, и меня это удивляло: зачем человеку столько? Только потом я понял, что стремление расширить свои владения может говорить о некоторых комплексах, что заседают глубоко внутри. Для своих полутора лет я был тихим ребёнком со слов матери, и мог часами заниматься каким-то делом, совершенно не привлекая к себе внимание. Меня было удобно брать с собой, хотя иногда я здорово мешал матери: клиенты впадали в ступор при виде карапуза в переносной коляске. Вероятно, перед глазами у них тотчас вставала картина растянутого женского влагалища, из которого хлещет кровь и лезет младенец. Это несколько отбивало охоту заняться сексом с этой женщиной, но далеко не всегда. Меня оставляли где угодно — даже в комнате детей хозяина, — но порой мне везло, и я попадал в книжные залы. Огромные, уставленные толстенными книгами шкафы, производили потрясающее впечатление, и я смотрел на разноцветные корешки часами, не задумываясь ни о чём в силу столь юного возраста. Как-то в руки мне попала книга, что упала на пол. Мне пришлось потрудиться, чтобы заполучить её: я выполз из своего кресла и деловито направился к своему трофею, протирая одежду и не замечая этого. Мать удивлённо следила за мной, а потом и вовсе пришла в ужас, решив, что я собираюсь изорвать её в клочья, но я просто листал её. Я переворачивал жухлые нежные страницы два часа, пока мою мать сношали на диване в трёх метрах от меня, я водил ладонями по мелким непонятным кружевам на бумаге и прижимался щекой. А потом заснул, устав возиться и играть со столь интересной вещицей. Мать легко рассказывала мне это, когда я только пошёл в школу. Видимо, семилетний возраст для неё означал, что я перестал быть ребёнком. Я никогда не спрашивал её, почему она выбрала именно такой путь для себя. Я вообще не хотел разговаривать с ней, делиться своей жизнью. Мне виделось что-то неправильное в том, что мы спокойно ужинаем за одним столом и она улыбается мне своим красным ртом, которым недавно расстёгивала ширинку очередному чужому мужику. Диетолог сказал, что я набираю вес из-за стресса, потому что таким образом пытаюсь сказать матери, что меня не устраивает её работа. Я думаю, я всегда имел вес намного больше нормы только потому, что всласть наедался всякой вредной пищи вроде чипсов и газировки по дороге в школу, в школе и по пути домой. Словом, везде, лишь бы только не есть с ней. Не сидеть за этим столом вместе с ней. Неправильное питание влияло и на мой сон — я долго не мог уснуть, просыпался от кошмаров и дремал на уроках, вследствие этого мои оценки оставляли желать лучшего, хотя учителя относились ко мне положительно. Все знали о моём увлечении книгами, знали, что я могу ответить на многие вопросы уже в свои десять, что я едва ли начну цитировать кого-то из великих, пока у меня не появится своя согласная или несогласная позиция, так что с литературой и историей у меня никогда не было проблем. Моё будущее определилось уже лет в двенадцать, когда я пришёл в библиотеку помочь миссис Хоуп уложить новые книги. Я перекладывал потрёпанные книги, аккуратно проверял печати школы на обложках и вдруг чётко осознал, что не хочу другой, более сложной жизни. Не хочу бороться за места лидеров в крупных компаниях. Не хочу часами анализировать данные с всякими финансовыми бумажками. Не хочу участвовать в президентской гонке или вещать с амвона в церкви. Не хочу работать шеф-поваром в главном ресторане Нью-Йорка или стать успешной моделью plus size. Всё, чего мне хотелось тогда и хочется сейчас, спустя уже три десятка лет с того дня в школьной библиотеке, — это работать в тихой небольшой библиотеке, выдавать людям книги и больше не иметь с ними никаких точек пересечения, сидеть на старом мягком стуле в окружении разных изданий и слушать тишину. Можно считать, что желание моё воплотилось в жизнь за исключением того, что библиотекой я владею достаточно большой, чтобы редко сидеть на месте. Постоянно нужно что-то подвинуть, протереть, переставить, убрать. Так что времени на чтение остаётся не так уж и много. Книги действительно всегда были единственным, что составляло мои интересы и занимало всё время. Однажды в моей жизни был период, что я читал только определённого автора и всё пытался понять его изнутри, собрать его по его книгам, как пазл по кусочкам. Я проделывал так с многими писателями, зачастую разочаровываясь, пока не понял, что это глупое занятие и личности авторов волнуют меня не так уж сильно. В моей библиотеке посетителей было не так уж и много — человек пятнадцать в день. Все разные: молодые, студенты перед экзаменами, пожилые, желающие вновь перечитать произведения молодости, возможно, в последний раз, мамы с детьми, берущие любовные романы и детские книжки, одинокие люди с красными от слёз глазами, жаждущие самой грустной литературы, поэты, архитекторы, повара, дворники, финансисты, — словом, кто угодно и с за какой угодно книгой стучался в мою уединённую обитель. А потом появился он, и моя жизнь начала сворачиваться в мятый комок, подобно ненужному листку бумаги. Я снова потерял сон, почти забыл про еду и завёл календарь, чтобы отмечать зелёным маркером дни, когда он появляется. Я думал сначала, что есть некая система посещений, но пятое пришлось на субботу, когда четвёртое было в пятницу, и я окончательно сбился. Теперь я ходил в библиотеку каждый день в надежде, что сегодня он снова придёт, возьмёт книгу и сядет на один из двух читательских столов в дальнем углу под лампой. Я прислушивался к каждому скрипу двери, к каждому звуку приближающихся шагов, но почти всегда обманывался. Это снова оказывалась очередная девочка со списком внеклассного чтения. Я с удивлением заметил, что стал надевать не один из своих огромных свитеров, а рубашку и галстук. Я не мог уснуть до самого утра, ведь перед глазами будто бы стоял он сам в своём изящном чёрном пальто с длинным зелёным зонтом и с этими прекрасными рыжими кудрями. Никогда я не видел таких потрясающих волос, такого точёного личика, такого острого носа с небольшим изломом у переносицы, таких глубоких невероятных глаз, в которых я утонул с первой же секунды, как он появился. Я раз за разом вспоминаю нашу первую встречу, и сердце замирает тягостно и сладко. Это был обыкновенный понедельник, один из тех понедельников, когда хочется остаться дома, лишь бы только не идти по мокрой холодной улице, натыкаясь на злых прохожих и заражаясь от них всякими простудами. Я не мог позволить себе не выйти, да и на кого бы я оставил книги, поэтому я как всегда взял с собой термос с зелёным чаем и бутерброды в фольге и всё дорогу думал, как сяду на своё место и возьмусь за какую-нибудь интересную книжку. Он был первым посетителем. Я только успел снять с себя куртку и раскрыть зонт, чтобы он высох, как дверь открылась, и я умер. Я смотрел, как он идёт прямо на меня и мотает своей головой так, что капельки дождя разлетаются во все стороны. Я смотрел и чувствовал, как внутри обрывается что-то, и это насовсем. Я не успел ни о чём подумать, как он подошёл и с улыбкой поинтересовался, есть ли у меня в библиотеке такой-то словарь такого-то автора. А потом добавил: — На улице такой дождь! И это было совершенно очевидно, но я почему-то обрадовался как ребёнок: — Да, в самом деле дождь, я и не заметил. Это можно было бы воспринять как сарказм, но я улыбался изо всех сил и рядом со мной стоял мой мокрый раскрытый зонт, поэтому мой посетитель тихо рассмеялся. Я сказал, что поищу то, что его интересует, но это может занять время, потому что компьютер в ремонте, и я не могу посмотреть по базе. Я указал ему рукой на столики для чтения и наблюдал, как он садится за один из них. Я ожидал, что он немедленно достанет свой телефон и начнёт что-то нажимать или листать, впитывая отсутствие информации как всякая молодёжь в социальных сетях, но этого не произошло. Он так и остался сидеть за столом, положив руки на колени и глядя на стену перед собой, а я заметался в поисках нужного ему издания. Я несколько раз влезал по шаткой лестнице и смотрел наверху, несколько раз выдвигал дальние ящики, пока не понял, что это обычный словарь. Самый обыкновенный словарь редких, выходящих из употребления слов. Его-то я нашёл крайне быстро, на полке со словарями и извинился за ожидание. — Ничего страшного, — ответил он, — здесь у вас тепло. Он опять говорил очевидные вещи, и я опять понимал, что они не слишком очевидные. Тепло, потому что температура в воздухе около двадцати градусов, или потому что он тоже чувствует тепло и уют от наличия этой невидимой библиотечной пыли? Это было очень важно, но я ни за что не решился бы уточнить. Я просто кивнул и пошёл заводить карточку на него — как в старые добрые времена, когда люди управлялись без компьютеров, и думал, что он медлит. Не торопится встать и уйти. Я хотел, чтобы он ушёл, потому что совершенно не знал, как дышать в его присутствии, потому что боялся сказать что-то не то или посмотреть как-то не так. — Извините, — он привлёк моё внимание, и я затравленно посмотрел на него, — могу я остаться и почитать здесь? — Конечно, — уверенно проговорил я, и это последнее, что я сказал ему уверенно, потому что с того момента во мне окончательно доломался какой-то механизм. С того дня я видел его ещё шесть раз в разные дни. Он просто приходил, здоровался и просил какой-нибудь словарь, а потом читал его, изредка выписывая что-то в тетрадь. Он мог просидеть полчаса или три часа кряду, совершенно не замечая времени, а я всё это время не мог оторвать от него взгляда. Кажется, я изучил каждый миллиметр его кожи, и то, что я запомнил абсолютно всё, каждую ночь катастрофически мешало мне спать. Я чувствовал себя самым ужасным человеком на свете, когда представлял его лежащим рядом, — разгорячённым, влажным, упоённым — когда в своих нездоровых фантазиях называл его своим, смаковал его мягкое текучее имя — Кайл. Я изменял его по-разному, называя в своей голове ещё мягче — Кайль — или грубее — Кайел, но неизменно сопровождал это болезненными стонами, потому что всё моё естество горело изнутри блаженно и неправильно. Я желал его ночами и любовался днём — даже когда его не было, и дни тянулись долго, обычно и чересчур тягостно. Он был передо мной, стоило мне только прикрыть глаза. Я потерял покой, размышляя о его жизни, представляя себе его счастливым на прогулке со своей девушкой или, возможно, парнем. Я кусал губы в кровь и царапал свои колени от отчаяния, потому что догадки терзали меня куда сильнее, чем я мог сделать себе больно физически, и я разрывался на части, понимая, как низко я пал. Я желал смерти его избраннице, если она есть, и это было просто отвратительно. Ревнующее бестолковое животное, что ничего, совершенно ничего не знает наверняка. Я много думал о том, как он живёт, учится или работает, но всё было туманно, неопределённо. Дорогое пальто говорило о том, что он обеспечен — сам или родители. Возраст — двадцать два года — говорил, что он мог закончить учёбу, а мог и продолжить. Отсутствие звонков на его мобильный могло говорить о том, что до него нет никому дела, или же, что он просто отключает телефон в библиотеке. Я представлял себе всё сразу и затем пил таблетки, чтобы унять головную боль. Это не могло так продолжаться больше, решил я сегодняшним утром. Я что-нибудь сделаю, я должен что-нибудь сделать, или же я просто умру, исчезну, меня не будет. А я столько книг ещё не успел прочесть! Я надел свою, пожалуй, лучшую рубашку — бордовую, элегантную, дорогую даже — и чёрную бабочку, что хорошо сочеталась с моими тёмными волосами. Долго выбирал штаны, пока не остановился на брюках со стрелками, и пусть это выглядит чересчур претенциозно — так я чувствую себя увереннее. Я вычистил свои лучшие ботинки и несколько минут укладывал волосы. Не хотелось выглядеть нелепо, когда он придёт. Если он придёт. Я так ещё никогда не надеялся в своёй жизни. С утра время тянулось убийственно долго. Мне казалось, что проходят часы, когда шли лишь минуты. Я занимал себя какими-то необходимыми мелочами и каждый раз вздрагивал, когда открывалась дверь. К трём часам дня я отчаялся, потому что Кайл приходил всегда до двенадцати, но ждать не перестал. Вся моя жизнь в этом месяце была одним сплошным ожиданием и смущением. Когда по ночам я касался своих губ пальцем, представляя, что это его нежные сладкие губы целуют меня, я обливался потом от стыда, от собственной извращённости. И это преследовало меня, куда бы я ни пошёл. Я вновь провалился в раздумья и не услышал, как он тихо подошёл к моему столу. Когда я поднял голову, он улыбался, видимо решив, что я заснул. — Добрый день, — сказал он с той же невинной прекрасной улыбкой, — сегодня хорошо на улице. Можно мне получить словарь морфем? Я поспешно вскочил и обернулся к окну. Там не было ничего хорошего. Серые облака и холодный ветер. Я почувствовал, что люблю эту погоду больше любой другой погоды. — Кажется, там действительно хорошо. Я сейчас принесу, располагайтесь. Вам помочь?.. Я был слишком счастлив видеть его, чтобы отдавать себе отчёт в своих действиях, поэтому я наблюдал словно со стороны, как придерживаю его пальто, помогая снять его. Я не был так близко к нему никогда, кроме своих иллюзий, и его тонкий едва-едва уловимый запах едва не лишил меня рассудка. От него пахло улицей и лесом, сосновыми шишками и мхом. Он словно дикий зверёк, забежавший погреться сюда, подумалось мне, и я покорно принёс ему словарь морфем. — Благодарю. Вы любите такой цвет? — неожиданно спросил он, когда я протягивал ему книгу. Он смотрел на мою рубашку, и я вспомнил о том, что я слишком толстый, чтобы надевать что-то помимо свитеров и свободных курток. Люблю ли я такой цвет? Я хотел отойти за свой стол, потому что было что-то невозможное в том, что он говорил со мной, что-то из моих фантазий и снов, но я, конечно же, не мог. — Я не думаю, что можно любить цвета, — я звучал хрипло и глупо, я знал это и ждал, что он засмеётся и отгородится от меня своим словарём. — Почему же? Мы ведь любим тепло или холод, любим ту или иную музыку, почему бы каким-то цветам не воздействовать на нас по-особенному? — Хотите чай, Кайл?.. — я вцепился пальцами в стул, чтобы спокойно стоять на ногах, когда он говорил со мной. Это было слишком. Я физически задыхался и боялся упасть при нём в обморок. Что бы он подумал? Что я сбегаю от разговора о цветах, в которых ничего не смыслю?.. Так и есть… Я никогда не выбирал одежду или мебель по цвету. Он удивлённо приподнял свои брови: — Конечно, хочу. Вы же его для себя сделали? — Да… — Кайл снова сказал что-то очевидное, и снова я почувствовал новый смысл в этом «для себя». Да, я сделал чай для себя и предлагаю ему. Значит, я хочу, чтобы что-то моё принадлежало ему, чтобы он мог распорядиться этим. Я хочу, чтобы мы пили один чай, и я знал, что он чувствует тот же благородный горьковатый вкус на своём языке. У меня дрожали руки, когда я наливал ему чай в маленькую чашку со сколотым верхом. Мне стало страшно, когда я представил, что острый осколок может попасть ему в горло, и я оставил эту чашку себе, налив ему в крышку от термоса. Я столько раз пил из неё… Я смотрел, как завороженный за его плавными красивыми движениями, как он касается губами горячего ободка и глотает чай, глядя мне в глаза, и отставляет на стол. — Удивительно… — говорит он проникновенно, и у меня намокают глаза от того, что мы так близко, — никогда не пил зелёный чай. — Никогда? — Ни разу в жизни, — он мелодично смеётся, и я чувствую, как тянусь к его тонким пальчикам и ничего не могу с собой поделать. Я беру его за руку и склоняюсь над столом, нежно целую его в тёплую ладонь и замираю, прислушиваясь к тёплым волнам в моей голове и к его тихому вздоху. Он растерян, но не убирает руку, позволяет мне касаться своими нелепыми губами его кожи, ласкать его пальцы с нижней стороны, где они невыносимо трепетные и чувствительные. Его пальцы пахнут словарём и зелёным чаем, и я зарываюсь в его ладонь, вдыхаю блаженно и проваливаюсь в свои ожившие, воплощённые фантазии. Я отрываюсь от его руки, чтобы посмотреть в его лицо и увидеть там страх и отвращение, но ничего этого нет — есть только недоумение и лёгкий восторг, если я не обманываю самого себя. Он дышит ртом и немного хмурится: — Вы… хотите меня?.. Господи Боже, хочу ли я его? Я желаю, желаю каждой клеткой своего тела, и жду, что сейчас гром поразит меня в его лице за такое святотатство, но я снова поражённо наблюдаю лишь покорное желание в его глазах. Сдавленно киваю, на большее я решительно не способен, и Кайл тянется ко мне, чтобы осторожно запутать пальцы в моих мягких волосах. Он смотрит на меня по-детски заинтересованно и трепетно, и один этот взгляд способен сокрушить меня, хотя сокрушать больше нечего: остались одни тлеющие руины ещё с нашей первой встречи. Его рука касается моей кожи головы, и это слишком осторожный жест, слишком неуверенный, чтобы меня окончательно не выхватило из привычного состояния. — Я закрою библиотеку, — хриплю я, и Кайл неопределённо кивает, облизывая губы. Я запираю дверь на ключ — сердце бешено колотится, как никогда раньше, — и опускаю шторы у большого квадратного окна, а после проделываю это со всеми остальными в других залах зачем-то и возвращаюсь к нему. Я совершенно не осознаю себя, не думаю, что и как я буду делать дальше и надеюсь, что ни за что не причиню ему боль. Мысль о том, чтобы заняться этим в святая святых — в библиотеке — не вызывает у меня ожидаемого отторжения, и я даже не вспоминаю о матери. Всё правильно. Всё должно быть так. Я не раздумываю более, имею ли я право касаться его, потому что да, имею, и Кайл сам говорит мне об этом, позволяя судорожно расстёгивать пуговицы его рубашки. Я смотрю ему в глаза — в эти невыносимо прекрасные глаза — и медленно высвобождаю худое совсем юное тело из оков одежды. Он глубоко вздыхает, когда моя рука проходится по его позвоночнику — я подрагиваю от нетерпения, от переполняющей меня нежности — и весь вытягивается под моими касаниями. Я оглаживаю его бока медленно, наслаждаясь каждой секундой, нахожу каждое ребро и провожу пальцем, и наконец перемещаю одну руку на его грудь. Он вздрагивает, как зверёк, загнанный в угол, когда я прокатываю его сосок между большим и указательным пальцем, и тихо стонет, когда я слегка сжимаю его. Я ласкаю его грудь одной рукой, распаляя его губы горячим дыханием, и Кайл нетерпеливо облизывает их, не решаясь на какие-либо ещё действия. Он совсем не готов ждать — я чувствую это своим животом, — и то, как спешно он расстёгивает и снимает свои брюки, когда я и не думаю прервать ласки, только подверждает мои догадки. Он так сильно возбуждён от моих прикосновений, что начинает трогать себя сам, что я немедленно пресекаю жёстким движением руки. Он только мой. Я хочу ласкать его сам. Я опускаю его спиной на широкий стол — он ложится, мелко дрожа, и бесстыдно раздвигает колени. Я замираю, столь же бесстыдно рассматривая его взбухший член и крупные аккуратные яички, и у меня ни на секунду не возникает сомнений насчёт правильности того, что я делаю. Я знаю, что нужно делать, потому что многократно видел в детстве, и это где-то всё же отложилось. Я располагаюсь между его ног, и Кайл теряет голову, громко выстанывая «да», когда я провожу языком по всей длине его пениса и собираю каплю смазки с головки. Мне больше не стыдно, потому что мой Кайл наслаждается этим так же, как и я. Он такой горячий везде, и тут — особенно, и мой прохладный рот доставляет ему дополнительное удовольствие разностью температур. Я перехожу к яичкам, жадно облизываю их и беру в рот, посасываю каждое и перекатываю во рту. В голове нет ни одной мысли, ничего, кроме заполняющего безграничного восторга. Целую его тугие яички, выпустив изо рта, и вновь возвращаю свой рот на его красный блестящий член, что готов излиться через пару секунд, насаживаюсь головой, слыша отдалённо его стоны и чувствуя, как он придерживает мою голову и с громким звуком оставляю его головку в покое, резко опускаясь к его нижней дырочке. Кайл смущённо и громко стонет и пробует сдвинуть ноги, но я придерживаю его колени и, конечно, я сильнее в свои сорок лет. Я обвожу его анус быстрыми движениями, вдыхая прелость и запах недавнего душа, и проникаю внутрь, сопротивляясь узким стенкам. Мне невообразимо хорошо, и я сам издаю низкие хриплые звуки, когда Кайл вдруг взрывается тугой струёй в свою собственную ладонь. Я кончаю следом в свои штаны, жадно покрывая поцелуями его дрожащие колени. Кайл хнычет от удовольствия, от переизбытка эмоций, и притягивает меня к себе, укладывает сверху, и целует в подбородок, в шею, утыкается в меня горячим влажным лбом и щекочет кудрями. Минуты две мы только приводим дыхание в норму, и я бережно глажу его по потной спинке. — Я не чокнутый… Я просто люблю читать словари… Понимаете? Я не чокнутый… — произносит он надломленно, жалобно, словно боится, что я сейчас выставлю его за дверь. Я мягко отстраняю его за плечи, чтобы заглянуть в глаза и коротко поцеловать в губы, задыхаясь: — А я тебя люблю, Кайл, как ненормальный. Моё будущее в самом деле определилось, когда мне было двенадцать. Я всегда знал, что моя судьба найдёт меня именно в библиотеке. И она нашла меня со своим мягким именем Кайл и пушистыми мокрыми кудрями.