О правильном ориентировании

Они дошли до гостиницы, громко хохоча. Это уже перешло ту черту, где притормозить обороты просто по желанию было еще возможно. Так что каждый раз, как взгляд Сэма опускался на покрасневшее лицо Эйлин, все пытающуюся сдержаться, но каждый раз сдающуюся и шепчущую ему на грани слышимости своим ломким голосом, передразнивая свои же слова часом ранее: «О господи, ты вставил не туда!», смех снова подбирался к его горлу в ответ на ее широкую улыбку. Остановиться не помогало даже осознание, что хозяева дома, когда вернутся туда наутро, явно не будут рады обнаружить вместо четырех обещанных дырок в стенах пять, даже несмотря на благодарность за помощь с уничтожением пугающей их нечисти. Эта была одна из самых смешных охот в его жизни. И он готов был поспорить на сотню, что для Эйлин — тоже. Он позвал ее, потому что думал, что в городе орудует банши, но виновны во всем оказались два полтергейста. Еще полтергейсты были виновны во всей этой несуразице с очищающим ритуалом, напутанными ингредиентами и сторонами света, потому что, ну, довольно сложно сосредоточиться на деле, в то время как один полтергейст орет белугой, а другой кидается в тебя прокладками, туалетной бумагой и нестиранным нижним бельем (у этого экземпляра был свой, неповторимый стиль). Из-за всего этого их обычное взаимное с Эйлин подтрунивание неотвратимо скатилось к пошлым банальщинам, которые казались просто уморительно смешными в три часа ночи после утомительной, но не отягающей охоты. А еще никуда не девалось облегчение, всегда накатывающее после очередного удачного дела — живы. Справились. В этот раз, по крайней мере. Импала ждала их, аккуратно (Сэму вовсе не хотелось бы, чтобы это был последний случай в его жизни, когда брат уступил ему машину) припаркованная около гостиницы. Здоровенные сумки с оружием тащить с собой было незачем, но вместе с арсеналом Эйлин защелка тайного отдела поддалась с большим трудом. Привычка пытаться предусмотреть все — не самая худшая, особенно когда то и дело путаешь одного монстра с другим. Где бы они еще нашли масло Ван-Ван в этом затхлом городишке посреди ночи? На плечах остались висеть только рюкзаки, с которыми уже вполне реально будет пройти в гостиницу, не распугав персонал с порога. — Возьмем одну комнату на двоих? Сэм успел только потянуться рукой вверх, когда Эйлин сказала это — спокойно, пожалуй, намного спокойней, чем что-либо в этот день до того. Помедлив, он сначала старательно захлопнул крышку багажника и только тогда повернулся к ней. На самом деле, ему не нужно было время на осознание — только на решение. Нельзя было сказать, что он прям ждал этого. Просто это давно повисло между ними — сладко-тягучее, и вместе с тем легкое, как пузырьки от кислородного коктейля, который Сэм когда-то выпросил уже у начавшего играть в азартные игры и постоянно хвастающего легкой валютой брата. И не только валютой. Сэму было уже далеко не двенадцать. — Я думал, у тебя проблемы с доверием. На самом деле, у него тоже. И она это знает. — Я же не жениться тебе предлагаю. Эйлин с усмешкой поднимает бровь, и в этом нет двойного дна или скрытого подтекста. И никогда не было. Он перегибается через багажник, опираясь локтями на остывший за ночь металл. Ее лицо близко, и яркий свет, пробивающийся сквозь стекла парадных дверей гостиницы — если такие слова подойдут для потрепанных временем отполированных деревяшек — плавно оттеняет овал ее лица и выбившиеся из хвоста волосы. Она всё улыбается, и он не удерживает своего желания снова заставить ее рассмеяться. — Я бы никогда не женился на женщине, которая не может отличить ангелику от борщевика. Он говорит четче и медленней, чем говорил бы это кому-либо другому. Он никогда не забывал про ее слух, но ему это правда не составляло труда — смотреть ей в глаза и говорить, наблюдая, как сосредоточенно она следит за его губами. Ему нравилось смотреть на нее. Точно так же, как ей нравилось его смущать. Она всегда будто ставила целью вынудить его отвернуться — но делала это только после того, как внимательно его выслушивала. Сегодня он не хотел отворачиваться. Он бы и не смог, особенно когда она закидывает руки ему на плечи, обхватывает за шею — черт, они обнимались пару раз, но они всегда, всегда держали дистанцию — и выдыхает ему в губы: — Мне сдать экзамен? И она начинает, прямо-таки начинает читать лекцию: — Считалось, что ангелика спасает от чумы. В самом деле, она способна временно отпугнуть жнецов… Сэм скользит по ее губам своими, и рюкзак предательски давит на ушибленное плечо, но это уже не имеет никакого значения. Она замолкает, а потом стонет — коротко, чисто, легко, и он хочет слышать ее еще. Он спускается вниз, к шее, и она цепляется ему за плечи, сильно, как будто он уже вошел в неё. Он прикусывает шею уже намного смелее и Эйлин властно тянет его на себя, ближе, еще ближе, теснее, утыкаясь носом в его волосы, опаляя кожу участившимся дыханием. Боковина импалы давит Сэму прямо на основание члена, и он с усилием отрывается от Эйлин, от тонкой, чувствительной кожи, шипя от обострившегося удовольствия, в которое наконец облеклось смутное предвкушение. Ему хотелось прижаться еще, только в этот раз уже не к бесчувственной железке (да не услышит его старший брат). Пауза отрезвляет, и он вспоминает, где они находятся. — Уговорила. Одна комната. Для верности он выставляет перед собой указательный палец правой руки. Эйлин вместо ответа хватает его ладонь и тянет его за собой. Они целуются первый раз где-то в дверях, застряв со своими рюкзаками и руками и поддразнивающим голосом Эйлин: «Борщевик способствует выработке мужских половых гормонов, но непригоден для изгнания полтергейстов». Сэм не дает ее смеху снова выйти наружу, и он оседает где-то между их языками. Ее пальцы чертовски быстрые и ловкие и он успевает почувствовать дразнящие касания ниже пупка, прежде чем они все же соизволяют ввалиться прямо в ярко освещенный коридор гостиницы. Парень за стойкой, слишком увлеченный просмотром сериалов, чтобы тратить лишнее время на болтовню, вписывает их максимально быстро и с минимальным количеством «понимающего» тона, и Сэм думает, что эта ночь не может стать еще лучше. Но она могла. Эйлин рассказывает ему про вереск на лестнице и о полыни — в лифте, и неприлично большое количество пуговиц на их рубашках оказываются расстегнутыми еще до того, как они закрывают за собой дверь номера. Эйлин легонько царапает его левое запястье, пока он открывает дверь, и почему-то это сбивает у него дыхание. Они синхронно скидывают рюкзаки и прижимаются друг к другу — снизу доверху единым монолитом, и Сэм подхватывает ее под бедро, помогая ей подтянуться выше. Она предпочитает целоваться точно так же, как нравится и ему — широко и щедро, не стесняясь ни звуков, ни слюны, и это затягивает сильнее, чем Сэм мог предположить. Эйлин трется о его ногу, и, хотя через их «рабочие» мешковатые джинсы сложно что-то ощутить, это намного, намного лучше капота импалы. Он хочет попросить, хотя нет сил оторваться от ее мокрых губ, но она все понимает сама, протискивая ладонь вниз и с усилием потирая его пах. Они толкаются навстречу уже вместе, и Сэм больше не может удерживать равновесие. Это и не нужно — сделав всего два шага назад, он уже упирается подколенной ямкой в костяк кровати. Впрочем, за это время он успевает вытряхнуть ее из рубашки, а она — расстегнуть его ремень. Звук лязгающей застежки оглушающе громкий в наступившей тишине, нарушаемой только их сбитым дыханием. Сэм не помнил, чтобы кому-нибудь из его партнерш раньше удавалось сделать это так быстро в темноте и на ходу, но он на самом деле никогда не занимался сексом с кем-то с настолько ловкими пальцами. И не занимался сексом с охотницами. По крайней мере, будучи полностью в своем уме. На самом деле, это всего лишь оказывается проще. Когда Эйлин забирается ладонью за его просевшие джинсы и нащупывает рукоятку тауруса, он просто перехватывает у нее пистолет и кладет на тумбочку, в зону досягаемости. В ее глазах не появляется опасения — нет, она воспринимает это сугубо как сигнал, что ей больше ничто не мешает изучать его ягодицы. Секундой позже он натыкается на поясной чехол ее ножа, и это нормально — всего лишь помеха. Он отправляется туда же, к пистолету — и он скорей чувствует, чем видит, как пристально она следит за его рукой. Но его это тоже не пугает. Он понимает. Возможно, им стоило бы принять душ, потому что они оба сегодня хорошенько пропотели, и он вспоминает об этом, когда она ведет рукой еще ниже — Эйлин смелее его и проверяет границы сразу по мере необходимости. Он с удивлением отмечает, что разрешил бы ей — но не сейчас, когда невтерпеж, и когда он правда грязный — может, ей на это плевать, но его это точно собьет с настроя. Он касается ее локтя, и Эйлин отступает — вместо этого задирает разом его футболку и рубашку, тянет, заставляя обнажить плечи — и толкает его на постель. Он увлекает ее за собой, ухватив за эластичный пояс трусов, и Эйлин поддается, с готовностью садится верхом — боже, да, думает Сэм, когда она давит своим весом точно ему на член. Он хотел бы повторить прием с раздеванием на ней так же эффектно, но ее спортивный топ оказывается слишком тугим. Впрочем, тем приятней оказывается забросить его куда подальше. Потом он просто смотрит на нее, и Эйлин в конце концов обхватывает его лицо ладонями, перехватывая взгляд и шепчет хрипло: — Пялишься. Он знает, она тоже должна была уже привыкнуть к темноте — первое инстинктивное умение, развивающееся у охотников параллельно с умением убивать. — Ты тоже, — отвечает он одними губами и толкается вверх, ведет своим твердым по ее мягкому, и они срываются, наполненные напряжением до грани, целуются лихорадочно, сталкиваются внизу руками, и Сэма ведет, когда вокруг его пальцев сжимаются плотные теплые стенки. На руку давит край трусов, но это заводит, так интересней — он гладит большим пальцем наугад чуть выше, и успевает нащупать уплотнение прежде, чем Эйлин в отместку крепко обхватывает чувствительную головку, выпростав ее из-под резинки его боксеров. Она не двигает рукой, просто держит и давит, но у Сэма почти на автомате запрокидывается голова и он чувствует, как предательски дергается его член в ее ладони. Забывшись, он стонет: «Эйлин», потом вспоминает и заставляет себя вновь найти в окружающем сумраке ее глаза. Она дышит через рот, глядя как будто немного сквозь него, и Сэм не удерживается, нажимает пальцами в ответ, наслаждается ее исказившимся лицом, но он еще помнит, что здесь стоит сделать паузу. Он тянет ее на себя, потому что боится, что просто не в состоянии будет повторить нужное достаточно отчетливо во второй раз — и целует, целует, осторожно вынимая пальцы. Эйлин крупно вздрагивает, но он настойчиво ловит ее взгляд. — Презерватив. — У меня есть, — она порывается развернуться, но он все еще удерживает ее. — Порвется. Ищи в моих. Она медлит, хотя точно считала его слова, и эта пауза слишком остро ощущается в такой момент — его пальцы, все еще покрытые ее остывающей смазкой, начинают холодеть, и он проводит ими по покрывалу, пока Эйлин возится с их вещами на полу, отдавливая ему ноги. Эйлин снова заговаривает, поднявшись уже с блестящим квадратиком в руке, ее голос непривычно пропитан неуверенностью, но ее слова не становятся для него неожиданностью — Сэм сталкивался с этим слишком часто с тех пор, как начал заниматься сексом, хотя каждый раз все равно был непохож на предыдущий: может, он и знал, что делать со своими размерами, но, как правило, женщины не всегда. По крайней мере, у него был опыт, а Эйлин не стала молчать. — Просто не торопись, — он дублирует слова жестами и поднимает брови. Ему пришлось выучить эту фразу: ему уже не раз приходилось тормозить Эйлин, прежде чем она, привыкшая охотиться одна, кидалась в драку, напрочь забыв про наличие напарника. И она понимает, улыбается, расслабляется, ведет руками по его груди. Он притягивает ее обратно на себя, стягивает — как же давно хотелось — резинку с ее волос и гладит, причесывает пальцами длинные, тяжелые, спутанные пряди. Эйлин с готовностью льнет на встречу, притирается щекой, и черт, его мыслительному процессу ничуть не помогает то, что она снова буквально сидит на его яйцах. Он откидывается назад, и она неотрывно следует за ним. Его накрывает ее волосами, и он чувствует, как она трется о него внизу — влажным, теплым. Сэм толкается вверх, мелко и слишком слабо, и этого недостаточно, совсем недостаточно, но пусть сам он решил, что не собирается спешить, его тело сейчас знает только одну истину: он хочет её. До боли в сжатых зубах. Эйлин прижимает его ствол к себе рукой, теперь очень тесно, очень остро, и Сэм теряется в возможных вариантах развития событий. Он думает, что мог бы кончить так, двигаясь, зажатый, между ее рукой и чувствительными губами, уткнувшись головкой в её живот и потираясь о ее клитор. Представляет обе ее руки на своем члене, представляет, как быстро бы его мир взорвался от нескольких уверенных движений. Воображает ее лежа на спине, с волосами, раскиданными по простыням, и уже почти может почувствовать, как удобно было бы трахать ее пальцами — так долго, как только она бы захотела, пока пальцы не свело бы судорогой. Он поднимает на нее взгляд. Эйлин жмурится, приоткрыв рот, и он думает, что хотел бы узнать, что видит она. Наслаждается предвкушением также, как и он? Или просто наслаждается моментом, в кои-то веки позволяя себе не думать ни о чем, позволить своему разуму полностью погрузиться в звенящую тишину. Сэм думает, что было бы классно кончить, глядя прямо в её глаза. Она давит на его бедро, останавливает. С первого раза разрывает упаковку, раскатывает латекс — без лишних движений, также уверенно, как заряжала утром свой дробовик. Смотрит прямо, почти с вызовом, и Сэм отвечает тем же — он распалился своими же фантазиями до предела, и он определенно хочет, чтобы она сделала это. Время заигрываний прошло. Эйлин садится на него сверху, медленно, так медленно, что Сэму кажется, что опора уплывает из-под него, что он падает, опрокидывается, и ему почти больно, как и ей — её смазки недостаточно, но никто из них не собирается останавливаться. Сэм щедро облизывает свои пальцы, водит между их телами, сжимая зубы, давит на член вниз, и они оба стонут, когда — отпускает наконец, и остается лишь давление, и жар, и жгучее удовольствие. Сэм не выдерживает, толкается резко — но она тормозит, давит ладонью на пресс. Сэм ловит ее взгляд, и сдерживается, и молит — не замечая, что вслух — «пожалуйста, пожалуйста, Эйлин», и наконец она отпускает ладонь, протягивает к нему руки — он ловит их, крепко переплетает их пальцы, и они начинают двигаться. Эйлин ведет их вперед долгие, сладкие минуты, и он плавится — сначала под неровными, импульсивными толчками, когда каждый раз совсем другой, и ты не знаешь, на какую точку сейчас обрушится тянущее удовольствие. Но потом Эйлин нащупывает — для себя и для него, одобрительно стонущего под ней, что-то очень верное, очень правильное; четкое, как часы, но нарастающее с каждой секундой. Раз, два, три — Сэм не смог бы сосчитать, даже если бы захотел, все сливается в какофонию, и в какой-то момент он сдается и, удерживая ее за бедро, резко подтягивает их обоих выше. Постельное белье сматывается, скручивается под его лопатками, трусы, болтающиеся где-то снизу бедер, не дают как следует развести колени, но ему плевать: каждая секунда промедления — досадная, ноющая потеря. Он опирается пятками на кровать, и Эйлин уступает, падает на него, окутывая его своими волосами, своим запахом, своим дыханием — она целует его, как кусает, обхватывает под шеей, и он, обнимая ее под лопатками, успевает отчетливо ощутить плотные, выступающие рубцы — шрамы, оставленные ей всеми теми, кто все-таки смог подкрасться сзади, прежде чем начать толкаться в нее так глубоко, как только мог. Когда ты охотник, отпускать себя сложно. Практически невозможно, на самом деле, но в этот раз, с ней — получается. Не остается ничего, кроме другого человека, так близко, что ближе некуда; кроме толчков, потной кожи и трения, и волос, лезущих в рот в самый неподходящий момент. Сэм собирает ее пряди руками, стягивает на затылке, ловит отдельными, расфокусированными кадрами ее лицо рядом со своим. Он случайно задевает костяшками пластик за ее ушами, и в голову приходит безумная мысль. Как бы снисходительно не относилась Эйлин к его вопросам, он не так часто этим пользовался, чтобы понимать, насколько сильно помогают ей приборы, но сейчас — сейчас хочет попробовать. И он шепчет, шепчет ей что-то сладкое, задевая губами мочку, беспорядочное, несуразное — какая разница, вряд ли она поймет, что именно, и может, оно и к лучшему. Она приподнимается, ударяет его по плечу, один раз, другой — чтобы выразить, показать, отразить то, что внутри. Так и есть: сильно, слишком часто, слишком резко, но сбавить темп уже нет сил, хочется разорвать это тянущееся, зудящее, нестерпимое. Эйлин где-то там же, уже совсем молча сбивает ритм, рвется навстречу, и смена ощущений — снова, так неожиданно — накрывает, неотвратимо стягивается под головкой, — и выстреливает, отпускает наконец, отправляя в чистый полет. Сэм как со стороны чувствует свой протяжный стон облегчения. Он толкается вверх — скорей по инерции, для себя, для нее; ловит остатки разлетевшихся искр, собирает ее последние стоны — Эйлин намного тише, чем он, и он с радостью ловит эти доказательства и ее удовольствия тоже — но вскоре и эти вспышки меркнут. Она сползает с него — Сэм подхватывает презерватив у основания, снимает неловко — движения замедленны и вместе с тем резки, как будто мышцы заново учатся работать в обычном режиме. Они молча возятся, отбрасывая вконец смятое и грязное белье и вытягивая ноющие ноги, и когда их взгляды снова встречаются, Сэм невольно жмурится — так нереально на секунду показалось то, что он только что переспал с Эйлин Лихи. Но да, это она — точно такая же, как и раньше, только голая, расслабленная и — сейчас — почти открытая. Он протягивает руку и снова гладит ее волосы — прежде чем успел о чем-то подумать, но Эйлин не против: придвигается, подставляется. Тишина между ними окутывается спокойствием — как будто все сейчас на своем месте. Но ничто не может длиться бесконечно, и Сэм, проведя по плечу — предупреждая — нехотя встает, побежденный жаждой. Это не тот класс отелей, где предусмотрена питьевая вода (да и вообще предусматривать что-либо тут чаще оставляют за посетителем), но зато на столе находится одинокий пыльный стакан, и Сэм прикидывает, что вместе с раковиной в крохотной ванной они составят очень даже неплохое сочетание. По дороге он выбрасывает презерватив — ему не очень хочется рисковать вляпаться в него пяткой с утра — пьет сам и приносит Эйлин стакан с водой вместе с мокрым полотенцем. Она жмурится довольно, явно не желая еще вставать, довольная, расслабленная. В комнате отчетливо светлеет — уже тянет скорей на раннее утро, чем на глубокую ночь. Ему не хочется спать. Ушел адреналин, ушла усталость — не та усталость, что отзывается сейчас в ногах — нет, то напряжение, что всегда сидит в голове во время дела и после. Но спать — нет, спать еще рано. Он присаживается на край кровати. Эйлин многозначительно хмыкает, когда ловит его взгляд, но даже и не думает отворачиваться и не прерывается, пока не заканчивает. Его это устраивает. Мягкое тепло снова сползается к животу, пока он смотрит, как она вытирается, как ее грудь, не скованная одеждой, покачивается в такт движениям. Но это чувство уже другое, более терпеливое. Более терпкое. Эйлин подлезает к нему сама, отбросив наконец полотенце в сторону. Опирается на колени, подтягивается, нависает над его полувставшим членом. — Неплохо. В этот раз вставил с первого раза. — А ты не так уж и безнадежна в ботанике. Они снова смеются, и Сэм лишний раз убеждается, что да: они не испортили ничего сегодня. Не то что бы у него были сильные сомнения… Но никто не мог дать им гарантии. А ему было бы по-настоящему жаль, если бы вышло иначе. Эйлин гладит его грудь, сжимает между пальцев соски, и Сэм решается. Резко дергает ее под коленями, опрокидывает на спину. Она вскрикивает скорей для виду, чем от испуга — Сэм не обольщается, что мог бы это сделать на самом деле без ее желания. В отместку она сжимает ему лодыжками талию и тянет на себя, заставляя терять равновесие. Он упирается ладонями в кровать по обе стороны от ее груди, но не поддается дальше. Вместо этого Сэм хитро ухмыляется и нарочито медленно опускается ниже. — Далеко собрался? Сэм пожимает плечами, лижет лобок на грани роста волос. Кожа все еще пахнет их терпкими запахами — полотенца недостаточно, чтобы убрать всё. Эйлин реагирует, тянется инстинктивно свести ноги, но потом заставляет себя замереть неподвижно, снова начиная дышать чаще от интимности происходящего. Он улыбается довольно, поднимает голову и все же отвечает: — Может, я и не очень хорошо вставлял сегодня в стены, но я точно знаю, куда вставить сегодня свой язык, чтобы тебе понравилось. Она прикусывает губу, и — да, да, прямо в точку — он видит момент, когда она принимает его предложение. Сэм опускает было голову снова, но она останавливает, удерживая его за подбородок; поднимается, целует — благодарно, торопливо, и вместе с тем — предупреждая о смене планов. Толкает его на пол, садится на кровати, и — раздвигает ноги, и Сэму ничего не надо больше объяснять словами. Колени обжигает холодный пол, но он переступает ими, подтягивается к ней, оглаживает бедра, смотрит — почти снизу вверх, и это непривычно, но зато очень красиво. Эйлин болезненно худая, и вместе с тем — сплошные твердые мышцы. Сплошная воля, сплошное желание. Для него сейчас, и, кажется, с самого начала — сплошное предложение. Сэм лижет наугад, немного сбоку — каждый раз, как в первый, и он понятия не имеет, насколько Эйлин возбуждена. Но она стонет одобрительно, запускает руки ему в волосы — не давит, только гладит, и Сэм где-то внутри предательски облегченно выдыхает. Теперь он может действовать уверенней — Эйлин реагирует чутко, открыто, но не грубо, то замирая и замолкая, то поддаваясь и лаская пальцами его лицо, почти открыто сигналя: «Да, так, продолжай», «Нет, не нравится, не дави так, Сэм», «Эй, я ничего не чувствую». Они считывают друг друга так легко, что Сэм забывает про себя, увлеченный одной лишь целью. Колени очень скоро начинают ныть, как и язык, но только ощутив, как по члену катится капля предсемени, Сэм осознает, что у него стоит уже так сильно, что почти больно. Он знает, что Эйлин тоже на грани; она раскрыта по максимуму, и его пальцы входят внутрь по мокрому почти без сопротивления. Эйлин молчит, уже погруженная в себя почти полностью; дышит мелко, часто, прикрыв глаза, и он не знает, нужно ли что-то еще, и просто продолжает, не меняя больше ничего. И когда он готов уже сдаться, она опускает одну руку к его языку, тормозит его движения, давит на клитор сама — мелко, жестко, но он хочет быть рядом, хочет почувствовать тоже, и он чувствует — черт побери, чувствует ее спазмы так, как будто они его собственные. Он не может ждать, толкает ее обратно на кровать, как только она убирает руку, толкается поверх, по мокрому от его слюны и от ее смазки, всхлипывает и кончает ей на живот еще до того, как Эйлин успевает отдышаться. И в этот раз он смотрит ей прямо в широко распахнутые после оргазма глаза.

***

Сэм долго не может заснуть, чистый, уставший теперь уже всеми без исключения частями своего тела, удовлетворенный до самых кончиков пальцев. Эйлин давно уже неподвижно лежит у него на левом плече, и он наконец сдается, тянется к тумбочке осторожно, с облегчением сжимает пальцы на рукоятке. Он успевает затолкать пистолет под подушку, прежде чем понять, что Эйлин не спит. Ее глаза открыты, смотрят без капли сонливости. Серьезно. Тяжело. Может быть, это была глупость, а может быть, ему хотелось уровнять ее перед собой. Может, вместе посмеяться? Но может, он и вправду успел узнать ее достаточно хорошо — еще задолго до этой ночи. Он нащупывает на тумбочке кожаный чехол, легко расстегивает заклепку, достает сложенный нож, подает его ей. Она берет молча; не прячет, наоборот, прижимает к себе, прямо к голой груди, как маленькой девочкой прижимала бы к себе игрушку, сворачивается под мышкой калачиком. Он машинально обнимает ее за плечи, и… Может быть, ему стоило что-то сказать. Но что? Ему, не умеющему спокойно засыпать без твердой уверенности в наличии оружия под подушкой? Он молчит. И проваливается в сон до самого полудня.