День рождения

      Я поднялась с лавки и потянулась. Тело, неподвижно сидевшее на протяжении двух часов, так затекло, что трудно было устоять на ногах, словно они сделаны из ваты. Я оглянулась: вокруг меня был небольшой старый двор, спрятанный в невысоких, но ветвистых деревьях. Со всех сторон его окружали дома разной высоты, но все одинаково устаревшие, при этом невероятно родные и приятные глазу. Засмотревшись на них, я ощутила такой прилив нежности и тепла, как если бы я обнималась с бабушкой и дедушкой, которых не видела несколько лет и по которым невыносимо сильно скучала. Я снова села на лавку под старой сутулой ивой и, мотая ногами, не достающими до земли, уставилась на стоящую через дорожку пятиэтажку. В воздухе витал лёгкий запах сирени, липы и какой-то еды, которую готовили в одном из домов.       Почти сразу во двор вплыла «девятка». Скорее даже не вплыла, а «приползла»: она издавала какие-то страшные, неизвестного происхождения звуки, и стало ясно, что она вот-вот заглохнет. Она заглохла или намеренно остановилась у подъезда. С громким щелчком дверь машины отворилась и из неё показалась нога. В этот момент я отвернулась, незаинтересованная более в происходящем. Приятнее и интереснее какого-то незнакомого мне человека было чистое-чистое голубое майское небо. Закрыв глаза и наслаждаясь лёгким ветерком, шуршавшим в листьях ивы, я предалась размышлениям.       Пару дней назад, четырнадцатого мая, мне исполнилось 14 лет. Весь год я не задумывалась о дне своего рождения, будто его никогда и не существовало, а вспомнив где-то за две недели поняла, что праздновать его я не хочу. Но праздновать скорее в общепринятом понимании. Я воображала, как вместо тошнотворных застолий с родственниками, с которыми приходится видеться два раза в год и всё по двум единственным случаям (конечно, вторым был Новый год), я провожу этот день в одиночестве, прогуливаясь по центру города, один за другим лопая стаканчики мороженого. Каждый раз, рисуя в воображении эту картину, я блаженно улыбалась и зачёркивала дни в карманном календаре. Забавно, как меняется моё настроение. Теперь я действительно ждала четырнадцатое мая.       Вы спросите, почему же я не могла сделать задуманного, ну, предположим, прямо в тот же день, когда меня и посетила эта невероятная идея? А потому, что в день рождения мне дарят деньги, а ещё – что самое главное – в этот день я могу чувствовать себя совершенно иначе, как-то по-особенному. Задуманная прогулка должна была произойти в особенный день, ни днём раньше, ни днём позже. О ней должны были остаться самые приятные воспоминания; обжорство мороженым должно было осесть в моей памяти не как что-то мучительное и неприятное, а как что-то, что хотелось бы повторить…       Итак, лист настенного календаря перевернулся на заветное число «четырнадцать». Уже с полуночи я ощутила, что этот день пришёл – я стала старше. Но вместо ожидаемой радости я получила удар, словно сковородкой по голове: «мне уже четырнадцать»… Звучит, должно быть, глупо, ведь это всего лишь на один год старше тринадцати, считай, жизнь только началась. Но ведь для меня это было впервые… Ещё шесть лет и замуж, что ли?       Я спешно отогнала от себя непрошеные мысли и начала собирать рюкзак. Много времени сборка не заняла, потому что всё, что мне было нужно, это небольшая книга и пока ещё пустой кошелёк.       Исполненная непонятной смеси из предвкушения, потерянности и приглушённой радости, я легла в постель, щёлкнула выключателем настольной лампы и укуталась тяжёлым тёплым одеялом. Из незашторенного окна своими многочисленными кратерами на меня смотрела большая полная луна. Стало холодно и жутко, и я закрыла глаза, желая поскорее проснуться в четырнадцатое мая.       День разочаровал меня с самого его начала. Я поняла, что всё пропало, когда спросонья услышала, как по окну бьют тяжёлые капли ливня. Раздосадованная до смерти, я нехотя поднялась с постели и включила лампу, стоявшую на комоде у самой подушки. Я чувствовала, как тяжело было моим векам держаться, чтобы не сомкнуться. И даже сонная я сполна ощутила нахлынувшую обиду. Но на кого мне обижаться, с кого требовать возмещения? В печали я повернула голову к окну и увидела, как ветер и дождь терзают сгорбившуюся над асфальтом иву. «Не зря, – подумала я, – меня тоже зовут Ива».       Делать было нечего, из дома мне было никак не выйти, оставалось только выпить чаю с мёдом в пустой кухне. Пустой, потому что моя мама работает почти сутки напролёт, и заработок был для неё настолько важен, что день рождения дочери меркнул перед очередным десятичасовым рабочим. Но я не винила свою мать за то, что она работала. В конце концов, я ждала денег на мороженое именно от неё… А отца у меня никогда не было.       Конечно, я хотела провести день в одиночестве. Но одиночестве гордом, непринуждённом и разбавленном мороженым, а не приторным чаем с мёдом в полутьме тесной кухни.       Я с ногами забралась на табуретку, упёршись спиной об стенку холодильника, стоявшего позади меня. В окно всё так же бились капли дождя. Должно быть, тёплые. Должно быть, они больно шлёпаются об кожу.       Слышится тихое тиканье часов. Такое тихое, словно они специально старались шуметь как можно незаметнее, чтобы не расстраивать меня ещё больше.       В кухню вошла моя кошка – Сальмонелла. Звали её так потому, что когда я ещё училась в начальных классах, умудрилась вычитать это слово в энциклопедии и очень сильно им впечатлилась. Слово не было забыто мной ещё года два, и когда по их истечению мама принесла с улицы бездомного котёнка, было решено назвать его таким вот красивым словом, значение которого меня никогда, на самом деле, не волновало.       Сальмонелла подошла к моей табуретке и уставилась на меня. Негромко мяукнув, она словно попросила разрешения прыгнуть мне в руки. Я послушно, но медленно спустила ноги на пол и похлопала по ним, и кошка бросилась ко мне, мурча от удовольствия. Как хорошо, что в этот день у меня есть хотя бы Сальмонелла!       Но что-то с ней было не так. Слабое урчание сменило кряхтение, кошка начала трястись в судорогах. Я сильно испугалась и не знала, что мне делать. Тело покрылось холодным потом и словно разучилось двигаться, но я пересилила себя и обняла умирающую Сальмонеллу, стараясь не плакать. В тот момент я очень надеялась, что она чувствует мою любовь и поддержку, и мне не хотелось расстраивать её своими слезами. Я крепко сжала её в своих руках, и теперь не слышала ни шума ливня, ни тиканья часов. Только то, как задыхается моя кошка.       Я почувствовала, как затекла шея и медленно опустила голову. Неприятные и печальные воспоминания чуть было не вызвали у меня слёзы – глаза покраснели и начали болеть, ещё немного и из них потекла бы первая слеза. Но я сдержалась. Лёгкий майский ветер выдувал из меня грусть, как пыль – ненужную, лишнюю. Она только портила и отравляла моё сердце.       Постепенно мне становилось спокойно и легко, и я снова начала качать ногами в белых кружевных носках то под лавку, то из-под неё.       Когда-нибудь и я растворюсь в этом воздухе, полном запаха сирени и чьей-то еды. Впрочем, какой бы запах там ни был, хоть бензина с гнилью… Мне уже будет всё равно.