Часть 1
8 июля 2018 г., 18:53
— Лови его, лови!
— Где эта тварь?!
— Отец, держи кинжал крепче! Нечисть серебра боится!
Бакуго загнанно дышит, мчится по лесу, не оглядываясь. Голоса деревенских ещё рядом, люди уверенно преследуют его, не обманываются путанными следами, хотят добить оборотня. Шкуру ему и так попортили — вон, кровь течёт из бочины, мягко капает на тропу, освещённую полной луной.
Ночная тьма отступает под ярким пламенем факелов, крики становятся громче.
— Вот он!
— Мерзкая шваль!
— Ловите, ловите!
Оборотень визжит от боли — вилы воткнулись ему в спину — и припускает на последних силах дальше, в самую чащу. Деревенские отстают, потому как ловкости им явно не хватает, чтобы так же проворно, как Кацуки, пригибаться под ветками на бегу и перепрыгивать коряги. Острые ветви царапают волчью морду, цепляются за шерсть, а одна особо гадская ветка чуть было не выкалывает ему глаз. Ночь почти на исходе, надо спешить, нужно хотя бы добраться до чьей-нибудь норы, где можно будет зализать раны и отоспаться.
С первыми лучами солнца Бакуго без сил падает на незнакомой опушке. Полевые цветы приятно щекочут нос, нагоняют сонный морок, которому нет желания противиться. Он засыпает.
***
Ему снится мать-кормилица и пятеро его братьев-волчат. Они играют на светлой поляне, тягают друг друга за уши, тявкают радостно. Мать смотрит на них гордо, её бурый подшёрсток красиво блестит на солнце, отливая кроваво-алым. Бакуго смутно помнит своё детство. Изредка, во снах его преследуют красочные картины Северного леса, запах молока, тепло матери да совсем юные голоса братьев. То было их последнее лето, потом в те края пришли люди и закололи волчицу почти со всеми щенятами, только Катсуки повезло. Какая-то старуха-травница выходила его — ослабшего, с перебитыми лапами — пожалела мелкого оборотня. Через пару месяцев её сожгли вместе с избой свои же, а его не словили. С тех самых пор Бакуго скитался по лесам в одиночестве, рос, учился перекидываться в человека вне зависимости от фазы луны, искал себе убежище. Да только этот жестокий и несправедливый люд выкосил всё, что было на севере, землю засадил да застроил, а живность, что не успела на западе или востоке скрыться, умертвил, не щадя. Разом дрёма схлынула с него, и оборотень распахнул глаза, осматриваясь. Вокруг те же цветы, поляна, дубовые заросли за спиной. Солнце стоит в зените, прогревает окрестности. Пахнет молоком, полынью и человеком. Катсуки встрепенулся. Человек? Неужели и до сюда добрались? Он пытается встать и замечает, что бок и спина больше не болят. Обратился человеком, проверил. Ага, так и есть, раны уже затянулись, покрылись багряными рубцами, а аромат от них исходит горький, как от какого-то травяного сбора. Знахарь? Или ведунья? В волчьем обличии сейчас соваться куда-то было бы верхом глупости, посему Бакуго хмуро поправляет подранную одёжку и босиком отправляется по запаху. Любо дорого было ему взглянуть на своего спасителя и загрызть того, если языком мелить начнёт. Всё же правы местные: он — оборотень, тёмная тварь, готовая на всё ради собственной шкуры.***
Запах приводит его к небольшой лачуге, окружённой цветущими липами. На двухскатной крыше гнездятся ласточки, вертится от тёплого ветра скрипучий флюгер, сохнут охапки еловых ветвей. Жилище выглядит довольно обжитым, уютным, с лёгким налётом сказки. На резном крыльце нежатся в тени две разноцветные кошки, лениво мяукая, по траве катается третья, игриво ловит белокрылых бабочек. Кацуки недовольно дёргает носом и продолжает издалека наблюдать. Замечает серебрящуюся ленту ручейка за домом, открытые настежь ставни, висящие под навесом и перетянутые красной нитью пучки травы, добротный стол с лавкой, часть внутреннего убранства лачуги. Кто-то внутри неё напевает, накрывая на стол — чуткий нюх Бакуго улавливает приятный запах съестного, в животе урчит. Мелькает шальная мысль: а не перекусить ли здешним обитателем? Но затем на пороге появляется она. По виду — лесная нимфа. Никого прекраснее неё Бакуго в жизни никогда не видал. У хозяйки дома волосы цвета весенней листвы, вьющиеся, короткие, наверняка мягкие на ощупь; тонкие, нежно-розовые губы, растянутые в приветливой улыбке; глаза — лучистые изумруды; и обласканная солнцем кожа, вся в крошечных поцелуях. Изящная и прекрасная дева с чистой душой, сказочное видение, не иначе. И оборотень внутри Бакуго воет, скулит, жаждет поддаться девушке, принадлежать ей полностью. Словно заворожённый, он шагает навстречу незнакомке. Та лукаво смотрит на него, ничуть не подивившись парню-оборванцу, идущему из лесной чащи. — Ну, здравствуй, — говорит она весело. — Волчонок. — Узнала? Бакуго замирает на места, затаив дыхание, ждёт, когда его погонят обратно в чащобу, но девушка даже и не думает это делать. Она подходит к нему, задирает рваную рубаху и деловито осматривает вчерашнюю рану, обводя кончиками пальцев зарубцевавшиеся края. У неё нежные руки, под которые так и хочется подставляться, и волк внутри Кацуки радостно виляет хвостом, выпрашивает больше ласки. — Конечно, узнала. Как же не узнать? От тебя моим снадобьем за версту несёт, кошек всех запахом своим перебаламутил. Вон, посмотри. И правда. Три довольных кошака настойчиво трутся спинками о ноги Бакуго, мурлычат громко и щурятся. — Как тебя зовут, Волчонок? — спрашивает зеленоглазая красавица звонким голосом. — Катсуки. — Будешь теперь Каччаном. Нравится? Она усмехается, ждёт возмущения, но оборотень лишь фыркает и согласно кивает. — А как тебя звать, нимфа? Её смех разливается звоном колокольчиков, подхватываемый ветром разносится по округе, и птицы ему радостно вторят. — Я не нимфа, а ведьма. Самая настоящая, слыхал? И зовут меня Изуку Мидория. — Ты не похожа на ведьму, — тянет сомнительно Кацуки. Мидория одета в ситцевое платье, на шее висят связки с янтарём и полевыми цветами, на руках звенят медные браслеты. И нигде Бакуго не наблюдает старой метлы, остроконечной шляпы или потрёпанного плаща. Да и лицо у неё не покрыто струпьями и язвами, только рыжими веснушками. — Ох, спасибо! А на кого я похожа? — На ожившую сказку. — На сказку?! — Изуку снова смеётся. — По-твоему, я настолько красива? — Прекраснее нет. Ведьма краснеет, касается зелёных волос и отвязывает от одного локона кольцо с изумрудом. — Каччан, смотри, — она протягивает ему кольцо на раскрытой ладони. — Видишь этот камень? Он заговоренный. Если коснуться его губами, я тут же приду к тебе на помощь. Ясно? — Мне не нужна помощь! Я… — Что? Носишься по лесу от деревенских простаков? Оборотень краснеет ушами и хмурится, на что Мидория лишь умиляется. — Подумай хорошенько, Каччан. Я — ведьма, не ведунья. Про таких, как я, не просто так говорят страшные вещи. Я могу и убить человека, не жалея, даже ребёнка, понимаешь? Тёмная — не просто слово, это — Дар. Магия сумеречья в моих руках способна приносить немалый вред, разрушать поселения, насылать на нечестивых хворобу и сглаз. Подумай ещё раз прежде, чем ответить, готов ли ты принять подарок от меня, Кацуки. Искрящиеся до этого момента зелёные глаза мгновенно темнеют до болотного оттенка, и чёрный зрачок почти тонет в радужке. Бакуго смотрит на кольцо перед собой и спрашивает себя. Хочет ли он служить ведьме? Готов ли он гореть в адском пекле за все свои грехи? И он делает свой выбор. Трепетно берёт кольцо и примеряет на указательный палец, любуется. — За тобой хоть на край света. Изуку, улыбаясь, припадает к его губам. — Как скажешь, мой верный Волк.***
Бакуго не знает лета, счастливее этого. Даже проведённое с матерью и братьями время не может сравниться с месяцами, прожитыми в одном доме с Мидорией. Она ласкова, как весенний ветер, и мила его волчьему сердцу, как пьянящий аромат свободы. Каждый день с ней — услада для одичавшего зверя, а каждый месяц — целая жизнь, счастливо прожитая и неповторимая. Изуку хочется оберегать, целовать с ног до головы, охранять ото всех бед и напастей и обожать-обожать-обожать. Он наблюдает за ней, вливается в её жизненный уклад со всеми своими неурядицами характера. Она же его от себя ни на минуту не отпускает, просит следовать за собой, помогать собирать травы, заготавливать запасы на зиму, варить снадобья, наводить ворожбу на заблудившихся путников, чтоб те шли отсюда другой дорогой. Всё лето они гуляют по лесу и что-то ищут, собирают, варят. Мидория показывает ему чудеса, доселе не виданные, творит волшбу, учит запоминать травяные сборы. Иногда, по лунным праздникам, она разжигает на опушке большой костёр и подбрасывает туда еловые ветви и разные цветы, ягоды. — Я прошу дать мне ещё один год, полный счастья, — посвящает она его в тайну. — И как? Помогает? — Конечно. В этом году я, например, встретила тебя. Изуку танцует босиком вокруг полыхающего искрами костра, подбрасывает новые подношения в огонь и возносит песнопения прямо к ясному, ночному небу, усеянному мириадами звёзд. Горящие ветви звонко потрескивают, стреляют искрами, в воздухе дурманяще пахнет травами, звенят медные браслеты. Бакуго чувствует внутри себя силу, которую никогда до этого не испытывал, и, поддавшись чутью, обращается волком. Оборотень ходит вокруг огня, подвывает хозяйке, в миг повеселевшей. — Каччан, смотри! Искры! И точно. Ветер одним порывом подхватывает огонь, уносит искры в небо, оставляя горстку тёмного пепла. Буквально за секунду пламя потухло и стихли все окружающие звуки, а на душе стало так спокойно. — Дух леса дал добро, — говорит ведьма охрипшим от песен голосом. Оборотень смотрит на неё влюблённо и, чуть погодя, превращается обратно. — Что он ещё сказал? И вновь лукавая улыбка на устах, а в глазах — плещущееся безумие вперемешку с азартом. — Сказал, что мы с тобой будем всегда вместе. Катсуки насмешливо хмыкает. — Будто я и без него этого не знаю. Бакуго подхватывает ведьму на руки и кружит в воздухе, пока та расцеловывает его, звонко смеясь. Ходят слухи, что с той ночи каждое лето в тамошних лесах можно услышать счастливый смех ведьмы и вой оборотня. Говорят, к счастью.
