Капитан Америка

Он очнулся, вынырнул из темноты в больнице — слишком сильно вокруг пахло медикаментами и искусственной едкой чистотой — глубоко за полночь, по крайней мере ему казалось, что вокруг именно ночь. Все тело даже не болело, а противно зудело, без возможности почесаться как следует, содрать прилипшие к мясу бинты. Глаза, сколько он ни старался, отказывались фокусироваться, зато слух работал преотлично. Он слышал, как вокруг сновали какие-то люди, много людей, слишком много: кто-то тяжело и протяжно стонал, кто-то хрипел из последних сил, просил позвать сестру, кто-то почти умирал от боли, корчился в нескончаемой агонии, кто-то, как он, терпеливо, стиснув зубы, ждал. Время тянулось медленно. Он не знал, кто он, не знал, что произошло, почему больница, почему так много вокруг чужой боли, ощущаемой как своя собственная, словно он впитывал её, как губка, тянул на себя, стараясь облегчить чужие страдания, и в то же время питался ею, почти явственно ощущая, как срастаются кости, заживают разрывы, переставая пачкать бинты сукровицей. В голове не было ничего, кроме нескончаемого гомона незнакомых голосов и чёрной дыры на месте памяти. Первые сутки он молчал, не открывал глаз, старался даже не шевелиться, прислушиваясь, пытаясь хоть что-то понять про себя, про мир вокруг, но понял лишь только то, что «Нью-Йорк накрыло очередным пиздецом» и он, судя по всему, такая же побочная жертва борьбы за власть сильных мира сего. От этого не становилось ни легче, ни понятнее, но он продолжал слушать, продолжал вытягивать любые сведения из разговоров медсестёр, навещающих пострадавших родственников, работающих в других палатах телевизоров. Дальше молчать не было смысла, да и активная натура требовала действий, хоть какого-то движения, хотя именно двигаться-то он и не мог, дышалось и то с трудом. Он знал, что ему здесь не место, но так же хорошо понимал — самому выбраться не получится, сил не хватит. Действительность удручала. Он не знал своего имени, не помнил его, подбирая одно за другим, но зияющая дырой память и не думала откликаться. Приглядывающая за ним медсестричка Анна-Мария тоже его не знала, но всё равно почему-то приходила несколько раз в день, тратила на неизвестно кого своё личное время. Она садилась рядом, гладила по перетянутому бинтами запястью и вслух читала какие-то книги, иногда тяжело вздыхая, умоляя не сдаваться, даже если он остался совсем один, даже если никому, кроме неё, не нужен. Почему он один, тоже было непонятно. Где-то глубоко в душе жила странная иррациональная мысль, что это не так, неверно, но Анна-Мария слишком уверенно говорила, слишком ласково касалась забинтованной руки, слишком сочувствовала его одиночеству, так что, как бы ни хотелось верить в обратное, разум уже почти готов был с ней согласиться, хоть и упирался до последнего из чистого упрямства. — К вам снова никто не пришёл, — она тяжело вздохнула, села на неудобный пластиковый стул, сложив ладошки на острых коленках. — Вы у нас уже неделю. — Ко мне приходите вы, — он попытался улыбнуться, чувствуя как под бинтами лопается тонкая кожа в уголках губ, наполняя рот кровью, и от этого даже стало немножко легче, окончательно сбивая настройки. Привычное ощущение, привычный вкус на языке. — Спасибо. — Ну что вы, не благодарите, я же от всей души, — Анна-Мария смущенно заалела щеками, погладила тонкими пальчиками обложку потрёпанной книги. — Сегодня будет «Триумфальная арка» Ремарка. Вы ведь не против? Он никогда не возражал. Голос Анны-Марии странным образом его успокаивал, отпускал какие-то чересчур перетянутые струны, позволял дышать ровнее, тише, не срываться на хриплый отчаянный вой от ощущения пустоты там, где ещё недавно билось живое сердце. — Она умерла? — Анна-Мария скосила глаза на больничный столик, где лежали два тонких обручальных кольца, самых обычных, без гравировок и каких-то отличительных черт. — Я не помню, — он старался не смотреть на столик, но взгляд будто сам собой стремился хоть так коснуться своего прошлого, в груди противно тянуло обреченностью и незнакомой пустотой. — Вы ее так любили, — Анна-Мария тяжело вздохнула и снова коснулась его руки. — Вы сжимали их в ладони. Вы совсем ничего не помните? Она каждый день вот так садилась и спрашивала, помнит ли он хоть что-то, что ему сегодня снилось. А он тихо отвечал одно и то же, качал головой, старательно улыбался и действительно кое-что вспоминал. Он помнил свою смерть, помнил, как болело всё тело, размазанное, раздавленное под тяжелыми бетонными плитами. Помнил иссушающую жажду сдохнуть, закончить агонию, сдаться неизвестности и наконец отпустить самого себя, прекратить держаться даже за такое нелепое существование раздавленного тяжёлым ботинком жука. Помнил, как горела его кожа, лопалась сухим пергаментом, как плавились кости от слишком сильного жара. Помнил, как из горла рвался протяжный вой, больше похожий на хрип, как он толком не мог двинуться, но желание жить никак не унималось. Он помнил вкус собственной крови на губах, тупую, совершенно особенную боль прокушенного запястья. Он помнил… почти полностью вплавившиеся в раздробленную грудную клетку жетоны и имя на них, тусклое, едва различимое, разве что на ощупь — «Брок Р…». Он Брок — человек с именем. Только с именем, без фамилии, прошлого и настоящего. — Завтра вас осмотрит доктор, — Анна-Мария закрыла книгу, светло улыбнулась. — Наконец дошла очередь и до вас. Не переживайте, даже если вы не сможете ходить… — Не смогу ходить? — он впервые перебил её, холодея внутри от перспективы оказаться прикованным к постели, к инвалидному креслу, без возможности жить как прежде, пусть даже он и не помнит эту самую жизнь. Она отвела глаза, поджала тонкие губы, впервые не находясь с ответом, впервые задрожала плечами, готовая разреветься из-за того, что кому-то рядом плохо и одиноко. У Брока в груди слабо шевельнулось ощущение узнавания. Кто-то когда-то рядом с ним был таким же правильным, отчаянно добрым. Кто-то, кого он никак не мог вспомнить. — Когда вас привезли, вы едва дышали. Никто в больнице не хотел за вас браться. — Анна-Мария обхватила себя за плечи, явно не желая вспоминать, но и не замолкла, продолжая рассказывать. — Никто не знал, как вы ещё живы: слишком обширные повреждения костей и внутренних органов. Но вы дышали самостоятельно, сердце билось ровно. Чудо какое-то, — она промокнула уголки глаз белоснежным платочком и несмело улыбнулась. Брок не хотел, чтобы его осматривал врач. Ему хватало и Анны-Марии, ежедневно терпеливо обмазывающей его мазью от ожогов, меняющей повязки и, стыд-то какой, даже помогающей справлять естественную нужду. Брок не помнил себя, не всегда осознавал, но уж точно не чувствовал себя умирающим. Он чувствовал свои ноги, мог пошевелить пальцами и ступнями, а если поднатужиться, то и согнуть в коленях. Уже три дня, как мог самостоятельно садиться, хоть и скрывал собственное достаточно удовлетворительное состояние от всех, даже от Анны-Марии, к которой откровенно успел привязаться, и понимал — это совершенно не нормально, это в очередной раз «слишком». Стоило медсестре пожелать ему доброй ночи и выйти, плотно притворив дверь палаты, Брок кое-как сел. Завтра его осмотрит врач и все в очередной раз пойдет в определённом направлении. Брок понимал, что обычные люди так быстро не восстанавливаются, они вообще не переживают такие ранения. А он мало того что жив, так и почти восстановил двигательную способность за какую-то неделю, хотя должен был помирать от боли и обреченности навсегда остаться инвалидом. Анна-Мария правильно говорила, хоть и пыталась обнадежить — он никогда не смог бы ходить, будь он самым обычным человеком. А Брок ходил. Тяжело ступая, пошатываясь и через раз хватаясь за стену, он добрался до окна и выглянул наружу. Ночное высокое небо безразлично подмигивало яркими золотистыми гвоздиками звёзд, легкий ветерок шевелил тонкие веточки деревьев. Брок стоял и смотрел на отъезжающие с больничной парковки редкие автомобили, на столпившихся возле урны медсестёр, а в голове сам собой складывался план побега. Там, под развалинами, Броку отчаянно не хотелось жить, хотя он и не помнил, почему. Он очень хотел подохнуть, закончить бег на месте, а сейчас, наоборот, жить захотелось с неуёмной силой, жаждой, которой он в себе и не подозревал никогда. Брок не помнил того себя, не помнил причин, почему настолько отчаялся, но сейчас готов был бороться даже за призрачный шанс выбраться из этого дерьма. Сколько он ни вертел ситуацию, выводы складывались одни и те же, и утешительных было мало. Если он попадёт врачам на осмотр — его запрут в лаборатории и будут препарировать ради будущих поколений, но сам по себе он слишком слаб, чтобы выбраться, например, через окно. Откуда-то пришла уверенность, что третий этаж — ерунда, и не с такой высоты прыгать приходилось, но не сейчас, не с такими ногами, на которых, не шатаясь, он мог простоять от силы минуты три, не с такими руками, почти не сгибающимися пальцами, не способными сколько-то удерживать даже малый вес. А значит, надо искать другие пути отхода. За эту неделю Брок успел выучить привычки всего медперсонала: кто и во сколько бегал курить на лестницу, кто пил кофе у автомата, а кто уходил в кафетерий, знал обо всех телефонных звонках и нарушениях рабочей этики. Он всё так же плохо видел, едва-едва различая лицо Анны-Марии, зато слух, казалось, стал ещё острее. Брок слышал всё, всё замечал, запоминал, улавливая любые изменения, особенно ночью, когда госпиталь немного затихал. Он знал, что в три часа ночи на главном посту остаётся только подслеповатая, засыпающая на ходу Луиза, знал, что остальные пьют чай в сестринской и смотрят там телевизор до очередного обхода. Знал, что лестницей в западном крыле почти никто не пользуется из-за недоделанного в срок ремонта. Знал, что на парковке снова перегорели фонари, а ремонтник будет только завтра утром. Брок знал, что у него есть только одна ночь, чтобы сбежать. Стоило коридорам утихнуть, а последним посетителям покинуть палаты, Брок поднялся с постели. Ходить было все ещё тяжело, но когда он сдавался? У Брока были чужое пальто и не по погоде тёплый шерстяной шарф одного из посетителей, кем-то небрежно брошенные в коридоре. Были неудобные больничные тапки старика из соседней палаты, пятнадцать баксов и два обручальных кольца на пальце. У Брока в руках был практически весь мир, осталось его только схватить как следует и не отпускать. Проскользнуть мимо Луизы не составило особого труда. Пусть спина и ноги горели огнём, пусть он чувствовал, как лопается слишком тонкая кожа под коленями, но шёл, твердо чеканя каждый шаг, сдержанно поздоровался с подслеповато сощурившийся медсестрой и проследовал дальше по коридору, мимо палат с такими же узниками случая. Но им не надо было бояться оказаться распятыми на операционном столе в какой-нибудь государственной лаборатории закрытого типа. На лестнице хотелось опуститься на ступеньки, отдышаться, выщелкнуть из блистера одну таблетку обезболивающего, положить под язык и посидеть, пока она не растворится, пока тупая боль в ступнях не утихнет, не перестанет кровить стёртая жесткой больничной пижамой кожа. Но останавливаться было нельзя. Три этажа вниз с почти несгибающимися ногами показались Броку дорогой в преисподнюю. Так же с каждым шагом становилось жарче, тяжело дышать от хлюпающей в легких дряни, но он практически полз, упрямо хватаясь за стены, тонкие, перепачканные белилами перила, полз, отсчитывая минуты до того момента, когда кто-нибудь заглянет в его палату и поднимет шум. На парковке ему сделалось почти хорошо. Холодный воздух ласково обнял, оглаживая горящую огнём кожу. С каждым шагом удаляясь от госпиталя, Брок вздрагивал, чувствуя, как обрываются нити, связывающие его с этим старым зданием, с персоналом, с пациентами, оставшимися в палатах, чувствовал, что чужая боль больше не стекается к нему жарким бурлящим потоком, наполняя вены расплавленным железом. Но в то же время город вокруг будто бы открывался, впуская в себя и пробираясь в Брока тонкими липкими щупальцами, пытаясь найти слабину, прогнуть. Брок усмехнулся. Здесь питаться будет намного проще. Правильным было бы забиться в какую-нибудь нору и отсидеться. Кто-то внутри подсказывал, как следует поступить, просчитывал его шаги, подталкивал в спину. Первое — найти убежище. Пустой подвал старого дома на юге Квинса — как ни странно, Брок прекрасно знал этот район города, помнил каждую улицу, каждый дом, будто бы бывал здесь не раз, готовя пути для возможного отхода — годился как нельзя лучше. Небольшое сухое помещение с голой мигающей лампочкой под потолком, достаточно чистым матрасом, забросанным какой-то ветошью, и маленькое смотровое окно под самым потолком. Здесь не пахло сыростью, не пищали по углам крысы, и никто чужой не претендовал на это место. Брок повалился на матрас, сдвинув тряпки в сторону. Он бывал здесь когда-то, очень давно. Слишком знакомым был серый облупившийся низкий потолок. Второе — разобраться с нуждами первой необходимости. Он очнулся только на вторые сутки от выламывающей тело боли, тихо заскулил, кусая губы, провёл дрожащей ладонью по лицу, сдвигая влажные от сукровицы бинты. Всё тело будто бы горело, плавилось в невидимом глазу пламени. Брок знал, что выдержит, знал, что крепкий, но держаться на плаву не было никаких моральных сил. Здесь не было милосердной Анны-Марии и ее прохладных узких ладоней, так приятно касающихся горячего лба. Хорошо было бы озаботиться водой и пропитанием, но Брок даже двинуться нормально не мог, не то чтобы пытаться что-то украсть. Те пятнадцать баксов, вытащенные из кармана дежурной медсестры, не бесконечны, и их стоило бы приберечь до крайнего случая. И никого из живых он не чувствовал, чтобы можно было бы дотянуться, приманить к себе поближе и… Тело скрутило судорогой. Непослушные пальцы выщелкнули одну таблетку, забросили ее в рот. Брок зажмурился, чувствуя на языке блаженную горечь, обещающую забытьё хоть на время. Полтора часа сна на старом матрасе в подвале какого-то дома. Разве может быть что-то лучше, чтобы хоть немного прийти в себя? Третье — имя. Утолив первый голод, Брок обнял подрагивающее лёгкое тело проститутки, очень удачно для него попавшейся на пути, отозвавшейся на просьбу о помощи из темной подворотни. — Добрая, — он ласково погладил ее по голове и подхватил на руки. В горле до сих пор клокотал голодный рык, хоть и по телу разливалось сытое тепло. Он не любил питаться кровью, предпочитая чистые эмоции, чувства, но сейчас не из чего было особо выбирать. Облизав губы, он благодарно поцеловал свою невольную жертву в лоб, пристроил на освещённой фонарём скамейке, пошарил в ее сумочке, забрав бутылку с водой и сложенную вчетверо газету. — Спасибо, милая, — поправив выбившуюся из ее хвоста прядь, Брок скрылся обратно в подворотне. Девушка была жива, и он надеялся, что с ней ничего не случится плохого. А у него были дела поважнее. Развернув газету, Брок опустился на матрас, зацепившись взглядом за первую же статью: «Полковник Роджерс…» Он знал, что его зовут Брок. Знал, что фамилия начиналась на «Р» и этого было достаточно, чтобы жить. Нужно только придумать, что там дальше, подобрать для себя что-то и прийти в социальную службу. И фамилия «Роджерс» подходила как никакая другая. Покатав рокочущее «Р» по языку, Брок усмехнулся возможности примерить на себя чужую жизнь, распробовать судьбу этого самого Роджерса, которого он знать не знал, но в груди пекло каждый раз, когда он, привыкая, произносил раз за разом вслух — Брок Роджерс. С фамилией стало совсем хорошо, правильно, цельно. Временных документов у Брока ещё не было, не мог он с перемотанной бинтами рожей показаться в социальной службе, слишком многое пришлось бы объяснять, показываться местному доктору, но уже так он сам чувствовал, как обретает землю под ногами, срастается с этим городом, который одновременно знал и не узнавал. Ещё два дня ушло на удовлетворение личных нужд: прокрасться в аптеку, набрать самого необходимого, почти падая от истощения — всё же кровь в его организме перерабатывалась слишком быстро и в основном уходила на регенерацию — доползти до подвала и упасть на пол, не добравшись какие-то метры до матраса. Брок вздрогнул и открыл глаза, смаргивая непрошеные слёзы, кусая губы, чтобы не выть. Тело трясло, выкручивая суставы, как тогда, в очень давнем прошлом, настолько давнем, что это не могло быть с ним… или могло? Эти воспоминания-сны начали приходить ещё в больнице. Белая комната, ослепительно яркая, светлая. И не спрятаться, не убежать от бьющего отовсюду света обратно в гнездо, не закрыть глаза, не пошевелиться, не вырвать когда-то сильных рук из жестких креплений, не дотянуться до горла тюремщика. — Проснулся, ублюдок? — Ублюдок будет хорошим? — Что сегодня кололи ублюдку, что он такой смирный? Белая комната, лицо человека, вздувшиеся вены на его руках, яркая, словно огонь, кровь, бегущая по тонкой трубке, удары, электрические разряды и крик-вой-стон. Брок просыпался после таких снов, не в силах подняться, пошевелиться, лишь скалился в потолок — сначала больницы, потом этот, низкий, подвальный, снова чувствовал сковывающие его скобы, нестерпимо горячие, оставляющие ожоги на голой коже. — Ублюдок голоден? — хрипло спросила темнота голосом его тюремщика. В животе заурчало. Брок все так же лежал на холодном бетонном полу, чувствуя, как возвращается подвижность. Он пока не помнил, кем был тот человек, почему было столько света вокруг, и что с ним делали. Лишь только голодное торжество, когда к нему в «темницу» вталкивали очередную дрожащую испуганную жертву. Он чувствовал взгляды «хозяев», как натягивался «поводок», когда те, за стеной, были им недовольны, как резало тонкую, только восстановившуюся кожу невидимой лентой удавки, как он мог лишь бессильно скрести пол когтями, рычать и сдаваться, выполняя то, что от него хотели. Кое-как поднявшись, Брок потёр запястье. Он самолично срезал с него кожу вместе с мясом, прижигал, покрывал татуировками, но чёртов порядковый номер, вытравленный, казалось, на костях, с каждым разом проступал всё ярче, как метка, целеуказатель для тех, сверху. Вот и сейчас кожа была ещё болезненно красной, тонкой, достаточно любого трения, чтобы она лопнула, расползлась, оголяя мясо, а проклятые цифры горели, наливаясь чернотой. — Ублюдок голоден, — повторил Брок, заматывая запястье плотным эластичным бинтом. Иногда, поддавшись моменту, слабости или ещё чему-то внутреннему, Броку хотелось отпилить себе руку до локтя, но где-то внутри жила уверенность, что на следующий день порядковый номер «монстра из Гидры» появится на другом видном месте, где его уже нельзя будет хоть как-то прикрыть. Бинты снимались трудно, кое-где отрываясь вместе с новой кожей. Промаявшись пару часов, Брок наконец выдохнул и с тихой грустью глянул в сторону сваленных на полу баночек с мазью. Он, конечно, был изворотливым мудаком, но сейчас так хотелось кого-нибудь рядом с большими, чуть шершавыми ладонями. Потерев виски, Брок отбросил странные мысли. Он не помнил никого рядом с собой, хотя кольца и говорили о другом. Кто-то был — важный, раз он сумел довериться, раскрыться, позволить нацепить на себя новый поводок — Брок провернул на пальце оба кольца — но где сейчас был этот кто-то, почему оставил умирать, не нашёл в больнице, не забрал? Может Анна-Мария была права, и этот кое-кто умер? В это верить хотелось намного сильнее, чем в то, что он оказался не нужен. С восстановившейся кожей охотиться было проще, хотя рефлексы до сих пор подводили, руки плохо двигались, и он сам слишком тяжело, шумно ступал. Потому в его рационе пока была только кровь: пара глотков разгоняла регенерацию, но он истосковался по чужим эмоциям, по сладкому желанию, пряной, покалывающей язык страсти, горькому отчаянию. Но сейчас был слишком слаб тянуться через стены, а заводить знакомства пока было слишком опасно. Он помнил, что питался обычной человеческой едой, плохо подходящей для утоления голода такому, как он, хотя для чего это было ему нужно и зачем себя ограничивал, припомнить не получалось, видимо, «Гидре» он для чего-то был нужен почти обычным. Да и не хотелось ничего из того, чем питались остальные. Облизав губы, Брок присосался к бутылке с водой, выпивая почти полностью. Назавтра он запланировал поход в соцслужбу. Кожа на не скрытых одеждой участках всё ещё бугрилась ужасными ожогами — такое быстро не сойдет, даже сожри он половину Квинса, — и он не был особо похож на себя самого. В животе снова заурчало. Его жертвами становились проститутки, обычные прохожие. Бомжей он никогда не трогал, пусть их и было проще всего заманить, подчинить себе, и страх их ощущался острее, но Брока воротило от запаха немытого тела. Он даже успел удивиться тому, что стал таким разборчивым. Но факт оставался фактом — теперь он тщательно отбирал себе жертву и старался не причинять излишней боли, заласкивал, почти любил тех, кто замирал испуганно в его объятиях. Фамилия, личная харизма и сотня долларов упростили процесс получения временных документов в разы. Брок долго скалился девочке-операционистке, забивающей только что выдуманные данные в стандартные бланки, взглядом обещая вознести ее на небеса. Девочка краснела, промахивалась мимо кнопок, сильнее сжимая дрожащие тоненькие ножки, и пахла так сладко, что Броку становилось всё сложнее сдерживать голодный рык, хоть он и напился крови какого-то работяги, не вовремя решившего срезать дорогу по его подворотням. Девочка хотела его, несмотря на покоцанную рожу, настолько сильно, что он мог тянуть ее желание через трубочку, словно сладкий ванильный коктейль, и пахла она так же заманчиво, конфетно-сладко, немного приторно. Но Брок настолько соскучился по чистым эмоциям, что аккуратно коснулся под столом ладонью ее острого колена, провёл по бедру, чуть задирая и так короткую юбку. — М-мистер Роджерс, — пискнула она, прикусывая пухлую нижнюю губу. А Брока словно током шибануло, воскрешая в памяти улыбку на миллион человека, которого он не заслужил и никогда не заслужит, синие глаза. Он не помнил, как выскочил из кабинета, едва в его руках оказались нужные распечатки, как нёсся по улице, чтобы забиться в темноту своего подвала, в самый угол, зажать уши ладонями и прекратить вспоминать того, от кого становилось больно глазам, тянуло в подреберье. — Мистер Роджерс, — повторил Брок. Кольца на пальце жгли не хуже раскалённых кандалов «Гидры». Четвёртое — социализация. Работу долго искать не пришлось. Брок привык, видимо, из прошлой жизни, которую практически не помнил, кроме каких-то обрывков, причиняющих странную, тянущую боль, контролировать территорию, где обитает, знать все и обо всех. Он прошёлся по всем домам в радиусе полумили от своего подвала, заглядывал во все лавки, ненавязчиво знакомился с местными обитателями. В одном из круглосуточных магазинов, хозяином которого был отставной военный Джеффри Раш, произошло странное. Брок сам для себя ещё в первый день решил не вмешиваться в жизни людей, уходить в сторону, что бы ни случилось, не помогать, не сближаться слишком сильно, чтобы не запоминали его посеченного шрамами лица, но здесь не получилось сдержать данного самому себе слова, вступившись за Джеффа. Грабитель ворвался в маленький магазин, когда Брок, сам не зная из-за чего, завис напротив полки с печеньем, для чего-то потянувшись за пачкой овсяного с шоколадными каплями, которое никогда не ел. Повертев яркую коробку в руках, он принюхался, втягивая носом приторно-сладкий запах, напоминающий об утрах, когда им обоим — только кому им, Брок снова не мог припомнить — никуда не надо было торопиться. Они сидели на залитой солнечным светом кухне, молча завтракали, пили чай, он ел ложкой прямо из банки вишнёвый джем, а тот, другой, откусывал половину вот такой вот печеньки, счастливо жмурился и смотрел так, что у Брока пальцы на ногах поджимались. И тут грянул выстрел, разрушая волшебство воспоминания, из которого так не хотелось выныривать в серое пасмурное настоящее, где не было кухни, утренних посиделок, и он был кромешно одинок. — Деньги давай! — рявкнул какой-то молодчик в чёрной лыжной маске, вынырнув прямо у кассы, навёл на остолбеневшего Джеффа дробовик, передернул затвор. Брок зарычал зло. Никто не смел мешать ему, тем более этот ребёнок, никогда не убивавший. Такие вещи Брок чувствовал прекрасно, не было у него крови на руках и теней за спиной. Грабитель испуганно дёрнулся и отскочил в сторону. — Проваливай, — велел Брок, чувствуя как меняется челюсть, удлиняются клыки, почувствовав подходящую добычу, слишком глупую и практически девственно чистую. Запах страха лишь раззадоривал зверя внутри Брока. — Беги, пока живой, мальчик, — облизнувшись, оскалился Брок. Громко икнув, грабитель разжал ладони, роняя дробовик, попятился, не смея оторвать взгляда от «охотника», и рванул прочь. Джефф пробовал Броку заплатить, рассыпался в благодарностях, предлагал скупиться бесплатно — что угодно, ведь собственная жизнь стоила намного дороже любого товара в его магазине. — Вам совсем ничего не нужно? — Ничего, кроме работы. Брок приходил к Джеффу рано утром, пока хозяин ещё спал, самолично открывал магазин, заправлял кофемашину и сидел за прилавком, встречая первых посетителей. — Что бы я без тебя делал? — смеялся Джефф, хлопал Брока по плечу. — Сам бы вставал и открывал. Броку не нужны были деньги, по сути, и работа-то особо не была нужна, но не мог же он прятаться по подвалам, как кладбищенский гуль, выходя на охоту только по ночам, отлавливая прекрасных бабочек, «любить» их до утра на продавленном матрасе и наутро оставлять усталых на скамейках парка. Брок хотел жить, хотел вспомнить, понять кто или что он такое, и чьи кольца на его пальце. А фамилия и правда оказалась «счастливая», с секретом или припиздью, тут Брок никак не мог определиться, но неприятности будто бы сами начали липнуть к нему. Сначала он чуть ли не за шкирку выловил из озера Киссена мальчишку, чуть не сбившего его своим велосипедом, в итоге не справившегося с управлением и полетевшего через кусты прямо в воду. Потом в него врезался вырвавший у пожилой леди сумочку грабитель, больно заехал локтём в солнечное сплетение, за что и был бит. Потом уже хозяйка ворованой сумочки, доковыляв до своего нежданного спасителя, не слабо так пнула корчащегося в муках на асфальте у ее ног грабителя и ещё долго уговаривала Брока прийти на чай. И таких случаев за день набиралось с десяток. Брок готов был проклясть всё на свете, снова «потерять» документы, чтобы эта неведомая хрень закончилась, но однажды ему повезло, и странная невезучесть фамилии сыграла ему на руку, подарив первый якорь в знакомо-незнакомом мире. Одинокую фигуру на скамейке ночью в парке Брок уже давно привык считать своей будущей жертвой, хотя ему и с лихвой хватало Джеффа, оказавшегося щедрым на эмоции, хоть и немного пресным, как и любой, пусть и бывший, военный. Брок слышал тихие всхлипы, чувствовал дрожь чужого сердца, ощущал, как вокруг сидящей на скамейке сгущается знакомая ему темнота, слишком знакомая, чувствовал взгляды, обращённые из подворотен, голодные, жадные. Он знал — они не пощадят, сломают тонкую фигурку, воспользуются и выкинут мертвой где-нибудь в залив, как и других до неё. Броку не было интересно, это не его дело, он не вмешивался, и сейчас бы прошёл мимо, если бы не слишком знакомая темнота. Он закурил, негромко зарычав, сел рядом на скамейку. — Не лучшее время и место вы выбрали, мисс, — сказал он ровным голосом, а сам принюхался, стараясь вспомнить. — Командир? — она подавилась всхлипом, вскочила на ноги, дернула его за руку в сторону фонаря, и он почему-то позволил, пошёл следом, флегматично выпуская дымные кольца в ночное небо. — Командир! — Мы знакомы? — Я Саманта, командир, Саманта! Сэм Волсон! Вы не помните меня? Он жадно осматривал Саманту, крутил ее и так и эдак, стараясь хоть что-то уловить в сознании, какой-нибудь проблеск. Она казалась знакомой, отчаянно родной, не вызывала привычной тревожности, как с другими. — Не помню, — признался он, но согласился выпить кофе в одном из новомодных Старбаксов, где для Брока было слишком многолюдно, шумно и пахло кофе настолько сильно, что трудно было дышать, но Саманта стоила всех неудобств. Она светилась и настолько щедро делилась энергией, что Брок дышал и не мог надышаться ею, пьянея, шалея от каждой улыбки, несмелого прикосновения, будто бы она до конца не могла поверить в то, что он живой, сидит перед ней, потягивая зелёный чай. — Мы вас искали! — призналась она, заглядывая ему в глаза. — Вы? — Да, все, кто уцелел. ЩИТу не было дела до наёмников, оставшихся без командира. Поувольняли, лишили званий и забыли, — Сэм потёрла обезображенную кривым рваным шрамом шею. — Но мы не верили, что вас нет. Искали, чувствовали, что вы где-то совсем рядом. Брок поёжился. Где-то в груди будто острым скальпелем кто прошёлся по только зарубцевавшимся ранам. — Сколько вас? — Семеро, — Сэм криво улыбнулась, напоминая сейчас Броку самого себя. Она долго не отпускала Брока, пробовала узнать, где он живет, как устроился, как умудрился выжить, выбраться из больницы раньше, чем его начали разыскивать они и ЩИТ, пусть там никто и не верил, что Брок жив. Но он молчал, отмахивался, отговаривался секретностью, хотя и чувствовал потребность поделиться. Они, семеро оставшихся, были ему кем-то оттуда. — Мы придём! — уверенно заявила Сэм, когда она прощались около той самой скамейки. — Приходите, — пожал плечами он и отступил в тень, сливаясь с темнотой. Брок никак не мог понять, почему не помнит ни ее, ни кого-то из тех, о ком она рассказывала, хотя он и не улавливал в ее словах ни грамма фальши. В памяти всплывали эпизоды его жизни, странной, наполненной сначала огнём, свободой, желанием реализоваться, доказать, что так же силён и может получить право вызова, несмотря на возраст. Помнил, как бодался с наставником, требовал относиться к нему серьёзнее, требовал более сложных заданий и выполнял всё безукоризненно точно, но всё равно получал в ответ лишь кусачие удары хлыста и пожелания провалиться в бездну. Но Брок был упорным, злым, языкастым, одним из сотни таких же слишком самоуверенных демонят, решивших что наставник слишком стар, чтобы указывать. Помнил, как рисовал первый портал вызова, ещё не получив даже имени, только порядковый номер, который и стал впоследствии его проклятием. Помнил рывок и пьянящее чувство превосходства. Он смог! Он сам ответил на первый в его недолгой жизни вызов с той стороны огненной завесы. А ещё помнил боль от кандалов, сделанных из освящённой стали, злорадство тех, кто должен был стать лишь кормом, а сделался хозяевами. Помнил пытки, вскрытую грудную клетку и собственное сердце в чужих руках. Он отлично помнил того, кто дал ему имя, кто заклеймил. Но никак не мог вытащить на свет человека, с которым пил по утрам чай на светлой кухне, не помнил Сэм и своих бойцов. Он не помнил самого себя из того времени, когда был почти счастлив, был почти нормальным. Брок одновременно хотел и не хотел, чтобы бойцы СТРАЙКа пришли навестить его. Он не хотел смотреть в их лица, видеть надежду, не хотел обманывать ожидания, но ему нужны были люди, знавшие его. — Твой отряд? — Джефф удивлённо уставился на Брока. — Это же и хорошо. Вспомнишь что-нибудь. Иногда Броку Джефф казался агентом какой-то сверхсекретной спецслужбы: слишком много новый приятель о нём умудрился вызнать, хотя Брок никогда не отличался разговорчивостью и откровенностью. Но Джеффу достаточно было усесться напротив с кружкой густого, как смола, кофе, закурить и глянуть серьёзно — ему хотелось открыться до самого донышка, вывалить всё скопившееся в душе дерьмо, надеясь на понимание. И он понимал, почти всегда одобряя. Вот и новости об отряде, который сам Брок отчаянно не мог вспомнить, воспринял со свойственным только ему флегматичным спокойствием, даже предложил закрыться пораньше, чтобы ничего не мешало объединению любящей «семьи». Они завалились в магазин Джеффа следующим же вечером, все всемером. Молча мялись на пороге и, как и боялся Брок, с надеждой смотрели прямо в глаза. Семь здоровых лбов, рядом с ними и Сэм больше не казалась хрупкой, внушительные, как все американские столпы, но и потерянные, брошенные дети, наконец-таки нашедшие своего отца-алиментщика. — Хули вылупились? Входите, — вздохнул он, махнув рукой. — Командир! — рявкнули они хором, слаженно, в один голос, словно выполняя команду «стрелять», пробили что-то важное в нём, рубанули удерживающие плотину балки, заполняя чёрную одинокую пустоту. Брок покачнулся, хватаясь за прилавок. Всего минуту назад он не помнил ни их, ни самого себя, ни этого послегидровского времени, не чувствовал родственной связи, тех самых якорей, не дающих свихнуться от постоянного натяжения «поводка». А сейчас образы обрушились разом, пихаясь боками, тесня друг друга, оглушая, выбивая воздух из легких, не позволяя сконцентрироваться на чём-то одном, услышать взволнованные голоса. — Лаки, блядь, поставь где взял, — бездумно и слишком привычно рявкнул Брок, чувствуя, что его акккуратно, словно тяжело больного, подхватили на руки, прижали к груди. И тут началось настоящее светопреставление. Бойцы гомонили, радостно вились вокруг заботливо усаженного на стул командира, касались его плеч, скалились, не зная, как ещё выразить общую радость — их помнят, старались подлезть под руку, дождаться хоть мимолетной ласки. Рассказывали, перебивая друг друга, о том что знали, чувствовали его, несмотря ни на что, были уверены, что скоро встретятся и всё будет как раньше. — Не будет, — невесело усмехнулся Брок. — Но мы и не из такого дерьма вылезали. Бойцы согласно загудели. Вечер определённо удался. Даже всеми забытый Джефф, сидящий в углу с давно остывшим кофе, тепло улыбался в усы и молчал, прислушиваясь к голосам молодёжи. Брок осматривал своих бойцов, тех, кто смог выкрутиться, выжить в идеологической мясорубке, и улыбался, в глубине души скорбя по павшим. Их лица точно так же всплыли в памяти, с именами, пунктами биографии и личными моментами, о которых не знал никто посторонний, только маленький клан, почти семья, грозно названный СТРАЙКом лишь потому, что Броку очень нравилось это слово. — Я вам, конечно, рад, — оскалился Брок, когда время перевалило далеко за полночь и вездесущий Джефф тихо, чтобы никому не мешать, отправился к себе спать. — Но теперь валите в жопу. Броку хотелось оказаться в тишине, откупорить бутылку бурбона и помянуть, выпить за тех, кого он сегодня не досчитался, за Роллинза и остальных, выпить за Роджерса. Надо же, как забавно складывалась судьба. Брок глянул на парные кольца на безымянном пальце. Он ведь так одно из них и не подарил, не успел. Всё думал, что вот сейчас расхлебается со всем, рванёт что будет сил, обрывая поводок, впервые окажется свободным и сделает самый важный шаг в своей очень-очень долгой жизни — скажет, что всё между ними личное, что он любит, действительно по-настоящему любит. Не расхлебался, не рванул, не стал свободен, не сказал тех слов… не успел. Все у них со Стивом было как-то по-тупому неправильно. И познакомились они тоже неправильно, невовремя. Найдись Стив на пару десятков лет пораньше, когда на Броке не висел Зимний, когда у него не было целого выводка беспризорников, выращенных, выпестованных, превращённых в силу, с которой считалась даже «Гидра», тогда многое бы сложилось по-другому и у них был бы шанс. Сняв с пальца кольца, Брок горько усмехнулся, сжал их в ладони. Он вспомнил всё, даже то, что хотел бы никогда не вспоминать — выцветший больной взгляд Стива в лифте, полный неверия и разочарования. Брок горько заскулил. Если бы он только мог тогда сказать хоть что-то. — Пьёшь на рабочем месте? — Пью, — отозвался Брок, протягивая Джеффу ополовиненную бутылку. — А если кто увидит? — Вот ты увидел, и что теперь? — Понял, что ты всё-таки человек, Брок Роджерс, или как там тебя на самом деле. — Рамлоу, моя фамилия Рамлоу. Джефф ни словом не обмолвился о вечере и ночи откровений, продолжал звать Роджерсом, хохмил про героического отца-одиночку для целого выводка желторотых птенцов и даже взглядом не выдал, что заметил отсутствие колец на пальце, хотя раньше нет-нет да спрашивал про красавицу-супругу, которая, скорее всего, обрыдалась по такому деятельному муженьку. Брок продолжал жить той же жизнью, что и раньше, потихоньку смиряясь, привыкая оглядываться по сторонам, выискивать в толпе взглядом кого-то из своего прошлого, кто может его дернуть обратно, снова подчинить. Сэм, конечно, уверяла, что Капитан Америка вычистил этот гадюшник до основания, вымел всю мерзость, но Брок, непривычный надеяться на других, всё так же оглядывался, готовый в любой момент начать отбиваться, хоть и не чувствовал больше невидимой удавки на шее. — Пирс убит, командир, — правильно поняв его настороженный взгляд по сторонам, в очередной раз напомнила Сэм, сунула Броку в ладони высокий стакан с молочным коктейлем и села напротив. — А Зимний? — Он пропал, — Саманта пожала плечами и обхватила губами тонкую трубочку. — Кто-то говорит, что его Кэп под замком в противохалковой камере держит. Кто-то, что он сбежал и прячется теперь от всех. — Понятно. — Так это Зимний, не Пирс был держателем контракта? — ошарашенно выдохнула она, подобралась и точно так же, как и Брок, настороженно оглянулась. — Нет, Зимний не при делах. Он такой же узник. Не сказать, что у них с Зимним Солдатом были такие уж замечательные отношения. Они оба были винтиками в одном механизме, занимательными игрушками у одного слишком вздорного и своевольного хозяина, любившего, когда его собственность бьётся насмерть, лишь бы заслужить хоть толику сиятельного внимания. Брок не знал, что держало Зимнего в Гидре, может, такой же контракт и раскалённая невидимая удавка на шее, но первое время искренне ненавидел его, оказавшись вдруг запертым и забытым, потому что у Пирса появилась новая, более занимательная игрушка, чем личный демон на привязи. Это потом, по прошествии нескольких лет и полусотни совместных заданий, Брок не то чтобы смирился с наличием конкурента за внимание хозяина, но понял и пожалел мальчишку с металлической рукой и глазами цвета ноябрьского неба. Они ведь и правда были слишком похожими — слишком зависимыми от чужой воли. Тогда-то он и вписал в план собственного побега лишнюю единицу, на чем и погорел, не успев реализовать задуманное, но теперь хоть оставался шанс, что у Зимнего Солдата или Баки чертова Барнса все намного лучше, чем у самого Брока, и он нашёл дорогу к Стиву, ту, на которую выйти у самого Брока не было ни единого шанса. Он предатель, таким не дают возможности оправдаться, а лишь добивают, чтобы не мозолил глаза. Брок потёр щёку, провёл пальцами по рубцам, уродливым шрамам, стянувшим кожу гротескной маской страдания. Он получил ровно то, что заслужил. Демону не место с лучшим среди людей. *** — Не уверен, что это хорошая мысль — меня в банк с оплатой аренды отправлять, — флегматично ответил Брок, помешивая ложечкой в кружке чай. — Что так? — изумился Джефф, привыкший к безмолвной исполнительности своего работника. — Либо кто-нибудь банк придёт грабить, либо инопланетяне на Квинс свалятся, — пожал он в ответ плечами. — Превращаюсь в местный филиал службы спасения от пиздеца. — Зато соседи тебя любят! Брок вздохнул и поднялся с места, сгрёб в рюкзак нужные документы, свёрток с деньгами и в последний раз глянул на Джеффа, надеясь, что он передумает. — Не поминай лихом. И не вздумай отпевать, если что. Брок вышел на улицу, потянулся всем телом. Вся его жизнь превратилась в странный аттракцион выживаемости. Да, его любили соседи, но он добивался совсем не этого. Проснувшись в первый раз в подвале, глядя в низкий облупившийся потолок, он сам себе обещал не высовываться, найти свою нишу, нору, как угодно, залечь там зализать раны и попробовать вернуться домой. Держали его только парные кольца на безымянном пальце и отчаянное желание вспомнить того, кто был настолько дорог. Вспомнил. Но почему тогда он не ушёл? Почему остался? Не из-за «птенцов» же? Они все выросли, смогли справиться с дерьмом, в которое он их втравил, выбрались, встали на крыло, даже начали жить. А Брок до сих пор здесь, топчет землю, помогает соседям… Невесело усмехнувшись, он закурил. Роджерс оказался заразой живучей. Отравив кровь один раз, никак не хотел вымываться из организма, снился, виделся в каждом встречном, иногда даже в самом себе, и от этого делалось ещё противнее. Банк, против ожиданий, никто грабить не пришёл, небеса не разверзлись, выпуская тучи враждебно настроенных идиотов, не случилось ничего из ряда вон выходящего, кроме застрявшей на перекрёстке мадам Розы, никак не решавшейся перейти дорогу, едва не погибшего под обвалившимся со стены кондиционером мистера Торреса — мясника из соседней с Джеффом лавки. Но к таким мелким происшествиям Брок давно привык и не обращал особо внимания, помогая скорее на рефлексе. Видимо, всё-таки фамилия самого знаменитого «Капитана» обязывала обзавестись синдромом Робина Гуда. Но глобально ничего не происходило, хотя Брок нутром чувствовал напряжение, искрящее в воздухе, а предчувствия его никогда не обманывали. — Я Жюстин встретил, — бросил он, стоило только переступить порог магазина, стянул неудобный рюкзак, уже зная, что спокойный день закончился. — Звала тебя на кофе и завтрак. — Командир… Брок даже не вздрогнул. Вот и он — пиздец. Зимний был напряжен, как перетянутая струна, звенел, вибрировал, готовый броситься вперёд, выхватить один из десятка своих ножей, вспороть Броку глотку, выпуская кровь, стоит ему сделать хоть одно неверное движение, неправильно ответить, глянуть.  — Зимний, краткий отчёт о состоянии, — обречённо выдохнув, спросил Брок, готовый отпрыгнуть в любой момент. Только сейчас до него дошло — его жизнь определенно дала слом очень давно и не думала срастаться, слишком он привык к этому мальчишке рядом, скучал, надеялся больше никогда не увидеть, потому что у Зимнего наконец всё хорошо. Но сейчас тот стоял в боевой стойке, прожигая взглядом. — Приемлемо. Брок хмыкнул. — Приемлемо, — передразнил он. — Знаешь, что приемлемо? Твоя боевая стойка, Солдат. Как можно за полгода проебать всё, что я в тебя вкладывал? — Командир… — в голосе Зимнего не было стали, от него не тянуло морозом, как в первые встречи. Он стоял, опустив руки и смотрел, точно так же застыв, как и оставшиеся бойцы Брока всего несколько недель назад: потерянно, жадно следил за каждым движением. — Где Джефф? — Брок закурил. — Если ты его… — В подсобке. Он жив. Командир! — Зимний потянулся к Броку, оплёл руками, ткнулся горячим лбом в шею, выдохнул, отпуская самого себя, снова становясь своим, одним из птенцов. А Брок стоял оглушенный, придавленный обрушившимся на него водопадом чужих чувств. Так он чувствовал только Стива, только ему открывался сам на полную, позволяя наполнить себя эмоциями, переживаниями, не закрывался тяжелыми ментальным щитами, а Зимний пробился сам, легко, будто у него всегда был ключ. — Ну что ты, — Брок неловко обнял его, похлопал по спине. — Не исчезай, — едва слышно попросил Зи… Барнс. В Барнсе уже давно не виделся соперник. Он был таким же вынужденным орудием, как и сам Брок, не раз выходил вперёд, закрывая собой, когда командир не мог двинуться из-за очередного отката силы, рывка за поводок, выкручивающего суставы, дробящего кости, сидел рядом — прямой, непоколебимый, горячий, как печка, грел собой за просто так. Джефф предсказуемо не обиделся, лишь пристально глянул Барнсу в глаза и предложил работу. Брок только глаза закатил. — Мистера Роджерса я почти так же нанял, — улыбнулся Джефф на недоумение Барнса. — Роджерс? — Отъебись, отморозок, — отмахнулся Брок, едва сдерживая желание двинуть ухмыляющемуся Джеффу в зубы, чтобы неповадно было. — Вот что за жизнь? Сколько, блядь, не беги, вокруг всё равно одни и те же рожи. *** Пятое — дом. С Барнсом дела обстояли одновременно легко и сложно. Зимний был оружием, отлично откалиброванным, настроенным на определённого человека, почти бездушной машиной и в то же время живым хитрым засранцем, знающим цену себе и своим умениям. Пожелай он власти, «Гидра» лежала бы у его ног, но «хитрожопая винтовка» получала свой собственный кайф в подчинении, в периодическом осаживании и ударах в зубы. Это Брок постоянно рвался на свободу, проверяя поводок на прочность, а у отморозка там никого не было, и реальный мир без опоры и якорей слишком сбивал и так перекрученные установки, плавил то, что осталось от мозгов легендарного убийцы. А вот Барнс никак не укладывался в образ гадины с металлической рукой, любившей подставлять тех, кто ему хоть чем-то не угодил, выводить на эмоции и наблюдать, как интересная жертва барахтается, сучит лапками, стараясь перевернуться. Барнс не был приспособленцем, он вообще не понимал, похоже, куда попал, не знал правил новой игры и оттого терялся. Без электрошоковой терапии, без инъекций и агитационных речей, так любимых Пирсом, в нём всплывало прошлое, наслаивалось на программы, ломало их, выворачивало наизнанку и так не самый простой характер. Барнс мог спокойно пить кофе и тут же броситься вперёд, сжать металлической ладонью горло Брока, с силой давя на кадык, при этом не отводя взгляда от лица своей жертвы, наблюдать, как Брок судорожно пытается вдохнуть, давить сильно, но не смертельно и тут же, будто переключаясь, разжимать пальцы, с ужасом разглядывая наливающиеся чернотой синяки, сипло просить прощения, а потом сбегать и прятаться в подсобке. — ПТСР? Брок кивал Джеффу, растирал шею, сам себе обещая, что в следующий раз так не подставится, ударит в ответ, но подставлялся, замирал, скрёб отросшими когтями металл руки и смотрел в глаза. С Барнсом жить в подвале не получалось. И без него не получалось. Брок поначалу думал, что удастся сбагрить старого «сослуживца» кому-нибудь из своих бойцов, но те наотрез отказались даже приходить в магазин, пока там это «ублюдочное оружие», встречаясь с командиром теперь только на нейтральной территории. Джефф, конечно, предлагал вымести весь хлам из одной из подсобок, поставить там обычную койку, но не вышло, Барнс ни на шаг не отставал от Брока, отказывался оставаться один. — Не исчезай, — просил упрямо, жалобно, будто бы это не он пятнадцать минут назад снова протирал Броком стены. Брок ворчал, ругался, материл прилипчивое прошлое, но ничего поделать не мог. Зимний и во времена «Гидры» был занозой в заднице, а сейчас, с потекшей крышей, был одновременно наивнее ребёнка и опаснее сошедшего с ума бойцового пса, натасканного на двуногую дичь, лип, не выпуская из поля зрения, шлялся следом, замирая за дверью туалета и никак не реагировал на вполне определенные посылы. — Заебал, — буднично огрызался Брок, не особо надеясь достучаться до Барнса. Тот кивал и, стоило Броку подняться со стула, вставал и тащился следом. В подвале места было маловато даже начавшему обживаться и обрастать своими вещами Броку, что уж говорить о широкоплечем, иногда забывающем пригибаться Барнсе. — Дитё, блядь, малое. За что мне всё это? — ворчал Брок, в десятый раз за три дня промывая разбитый о низкий дверной проём, стёсанный о потолок лоб самого ловкого человеческого существа, которое он вообще знал, не считая разве что Романофф, та могла чуть ли не в кейсе поместиться при особой необходимости. — Мало мне этих великовозрастных идиотов, так ещё и ты дуришь? Барнс смотрел на него, радостно сверкая глазами, подставлялся под ладонь и молчал, зараза. В итоге пришлось снимать квартиру побольше и устраивать своё гнездо уже там. Брок особо не был стеснён в средствах. Стоило памяти вернуться, вернулись и прочие знания, умения. Он с легкостью фокусника мог вскрыть любой замок, если сильно прижимало, способен был вскарабкаться по отвесной стене дома на любой этаж, проникнуть через окно и так же легко уйти, он знал всю бандитскую верхушку не только Квинса, но и большинства крупных городов по всей Америке чуть ли не в лицо. С кем-то работал ещё во времена служения «хозяину», кого-то пощадил, помог укрыться, действуя наперекор приказам, используя любую возможность рвануть «поводок», кто-то просто попадался на глаза, оказывался во внеурочный час на пути или банально заинтересовал чем-то, запомнился. Брок помнил все конспиративные квартиры, точки сбора, тайники, нычки с деньгами и оружием, больше половины сделал сам, так, на всякий случай, авось пригодится. Пригодилось. Просторная светлая квартира, оборудованная по последнему слову военной промышленности, стоила как целый этаж где-нибудь на Манхеттене, но Брок отдал все до цента и остался доволен. Прежние связи позволяли и не такое. И, как ни странно, никто из «друзей» не верил в бесславную кончину цепного пса «Гидры», и все как один ждали, что он вот-вот всплывёт в какой-нибудь забытой богами и ООН стране третьего мира и развернётся в полную мощь. Власть Брока не интересовала уже, наверное, лет тридцать. «Гидра» умела обламывать не только суперсолдат, но и слишком самоуверенных демонов. Сейчас Брок хотел… да сам он не знал, чего именно. Пока ему было достаточно засыпающего под боком Барнса, с упорством Зимнего игнорировавшего собственную комнату. Шестое — долги. С Барнсом Брока роднили не только общие шрамы, но и одинаковая слепая ненависть ко всему, что так или иначе касалось «Гидры». И если сам Брок научился смирять демона внутри себя, как бы смешно это ни звучало, то у Барнса срывало резьбу каждый раз, когда в плотном людском потоке он видел «знакомые лица» затерявшихся после Озарения техников, научников, медиков, охранников. Казалось, он помнит их всех. Барнс зверел почти мгновенно, переключаясь в модус Зимнего Солдата. Броку достаточно было одного взгляда, чтобы понять — накрыло. Только его нечеловеческая, выпущенная на волю сила позволяла скрутить суперсолдата, уволочь в какой-нибудь проулок и там, вжав в стену, попытаться донести, насколько тот был не прав, попытавшись прирезать кого-то в толпе. — Ты боишься! — шипел Зимний, рвался из хватки, нисколько не напоминая тёплого и тактильного Барнса, раскрывающегося с каждым прожитым рядом с Броком днём все сильнее, оживающего. — Переезжать не хочу. Хотя и правда боялся. Но не за себя. За себя он бояться разучился очень давно, нахлебавшись дерьма — многим не на одну жизнь хватило бы, — притерпевшись к боли, лишениям, научившись справляться с потерями, стискивать зубы, теряя очередного «птенца», только с Роджерсом не вышло отмахнуться, сам подставился под удар, остался в рушащемся здании, надеясь наконец кончиться. Свою жизнь он просрал, а вот за Барнса действительно боялся. — Ты уймёшься, нет? — рыкнул Брок, чувствительно приложил спиной о стену вновь неожиданно за кем-то рванувшего Барнса. — Я тебя, блядь, Роджерсу подарю, упакую, перевяжу яркой праздничной лентой и отправлю! Заебал, честное слово. Хочешь посворачивать шеи хоть кому-нибудь — не проблема, но с проработанным планом и минимальными возможностями закончить на операционном столе в качестве препарируемой лягушки. Броку не нужны были мелкие сошки. Хоть он и был мстительным, злым и на память не жаловался, но ещё и расчетливостью его мама с папой не обидели. Брок прекрасно понимал, если тратить время и ресурсы на мелкую шушеру, то до крупной рыбы можно и не успеть добраться. Уж кому-кому, а ему было прекрасно известно, как «Гидра» умеет заметать следы. Жаль, Пирса достать не получится, но у него должников, помимо Брока, была целая очередь. *** Дышать было нечем. Брок хрипло выдохнул, слепо распахивая глаза, стараясь проморгаться, сдвинуться в сторону, не застонать от давящей боли где-то в подреберье. Грызанув нижнюю губу до крови, он зажмурился, заскулил тихо. Не любил Брок такие темные душные ночи, когда лёгкие сжимало ледяной хваткой отчаянное одиночество, и привалившийся к боку Барнс никак не исправлял ситуацию. Броку снился Стив, то недолгое время, что у них было, когда Брок был практически свободным, почему-то отпущенный Пирсом на вольные хлеба. Да, он с отрядом был переведен в ЩИТ для пригляда за суперлюдьми, но никаких конкретных приказов не поступало. Эдакий своеобразный отпуск с сохранением оклада и неплохими отступными. Брок радовался, хватаясь за любую миссию, хохмил, скалился радостно, почувствовав ослабшее натяжение поводка, рвался распробовать всё, чего был лишён по ту сторону баррикад. Он сам выбрал себе квартиру, купил машину, прошёлся по всем сомнительным заведениям разной ценовой категории, пристрастился к хорошему табаку и дорогому алкоголю, не впечатлился наркотиками и уже думал, что всё, он понял человеческую натуру — и на полной скорости налетел на немного дезориентированный новым временем «айсберг» и чуть было не пошёл ко дну, залипнув взглядом на горькой и в то же время светлой улыбке, ярких, словно весеннее небо над Альпами, голубых глазах. Капитан Америка чуть было не стал тем самым яблоком греха, ради которого Брок готов был не то что выше головы прыгнуть, но и самолично себе рога отпилить и преподнести в подарок. Но Роджерс был из тех великих людей, кому простые смертные интересны не более муравьёв в траве, и как бы Брок ни лез на рожон, как бы ни цеплялся к национальному достоянию, стараясь хоть как-то выделиться, обратить на себя внимание — ничего не выходило, но сам Брок лишь сильнее увязал. «Упрямство сгубило беса», — говаривала матушка Брока, вытаскивая неугомонное чадо из очередных неприятностей. И сейчас он бы с ней согласился как никто. Брок не был простым человеком, и непростым тоже не был, хотя ошейник и блокировал львиную долю способностей. Демоническая огненная натура не желала так легко сдаваться и принимать условия этого мира. Пусть он давно не принадлежал самому себе, носил метку хозяина и его ошейник, умел по команде подавать лапу и нажимать на спусковой крючок, но сдаваться, нет уж, этого он не желал. А потому не стал ходить вокруг да около и после очередной совместной миссии, вместо того чтобы, выгрузившись из джета, убраться на свой этаж, дёрнул на себя Роджерса, утаскивая его в темноту подсобного помещения и поцеловал, пока тот не успел опомниться. Да, он получил в морду. Выслушал долгую прочувствованную речь о недопустимости такого поведения в стенах ЩИТа, но не впечатлился и пригласил Капитана на свидание. С ним было сложно, выматывающе тяжело, но оно того явно стоило. Роджерс как-то совсем незаметно стал Стивом, перестал шарахаться и смотреть с осуждением, позволил себя касаться, когда они были наедине, и в какой-то момент сам потянулся за поцелуем. И тогда Брок окончательно пропал. Что человека делало человеком? Голова, две руки, две ноги? Отсутствие магии, способности завязать армированный прут в красивый бантик? Тупые зубы? Брок понял. Человеком лично его сделали три слова, сказанные тихим шепотом глаза в глаза. Три слова — и он самолично из собственной крови выплавил два кольца, способные навсегда привязать его к миру людей, сделать смертным, обычным. Брок только не понимал, почему два, но не стал спорить с провидением и судьбой. Выплавить выплавил, но подарить, вручив тем самым свою жизнь в руки Стива, сказать те же три слова не успел. Повернувшись на бок под тяжёлой рукой Барнса, Брок столкнулся с ним нос к носу. В груди до сих пор неприятно тянуло, бухало. Стив уже давно не снился, задевая за живое, слишком чувствительно ударяя под дых, напоминая обо всём проёбанном. Он не смотрел холодно, с осуждением. Там, во снах, Стив всегда был своим, самым близким, правильным, там он был только для Брока. — Почему я, а не Роджерс? Барнс открыл глаза. — Тебя я знал, командир, а его только едва помнил. Легче и проще от этого знания не стало. Брок знал о существовании Барнса, хотя и не знал тогда имени своего нежданного «соперника», чувствовал тонкую вибрирующую нить, тянущуюся от его Стива куда-то в холодную темноту, в прошлое, пытался даже спрашивать, но натыкался лишь на вымученную тревожную улыбку и не всегда правдивое обещание рассказать как-нибудь потом, когда станет чуточку полегче. Не стало. Стив молчал, смотрел в сторону, но никогда не отстранялся, что и мирило Брока с этим «когда-нибудь». Ведь и у него были тайны, были два кольца, «поводок», невидимый ошейник и твёрдая хозяйская рука. Как же он взбесился от этого «Баки!» на мосту, от взгляда, полного одновременно тоски и растерянного неверия, от того, как дёрнулась нить, от того, что Зимний ответил, хоть и не так явно, но на мгновение остановил руку, позволил уйти из-под удара, сбежал, прикрывшись дымовой завесой, оставляя Брока со СТРАЙКом разгребать очередные завалы дерьма. Взбесился, когда на него Стив даже не взглянул, ошарашенный встречей со своим «Баки». Это уже потом Брок начал копать, выяснил про Ревущих, про единственного погибшего друга, которого на лентах кинохроники Стив облизывал, раздевал и трахал взглядом, совершенно не смущаясь камер. Понял всё про спасение Нью-Йорка и отчаянную попытку соединиться с любимым хотя бы так, на том свете. Которая, к счастью, не увенчалась успехом. Вот только к чьему счастью? Тогда Брок практически ненавидел Зимнего Солдата, превратившегося из инструмента, из такого же винтика, как и сам Брок, в жертву обстоятельств, эксперимент, военнопленного, которого всё ещё любят и ждут. Броку было почти приятно слышать растерянность в голосе Зимнего, видеть страх и непонимание в серых глазах, знать, что всего через мгновение всего этого не станет, достаточно дёрнуть вниз рубильник. Но вот это неуместное «почти» портило всё. Брок не любил Зимнего Солдата, перетягивающего внимание хозяина, из-за чего тот забывал о Броке, запирая его в тёмной камере, где ничего кроме стен. Почти ненавидел за Стива, за не истончившуюся со временем нить их связи. И в то же время почти любил, чувствуя родство, сожалея из-за невозможности помочь, занять его место в уродливом кресле, снять крючки привязи к Пирсу, к «Гидре», лишь потому, что не хватит сил, большей частью заблокированных ошейником и меткой хозяина. А так хотелось помочь хотя бы ему — мальчишке, раздражающе близкому и родному. Брок всё ещё чувствовал нить, тонкую, туго натянутую между Барнсом и Стивом, и не мог понять, чем заслужил теплоту во взгляде, горячее тело под боком и всеобъемлющее доверие, хотя он должен был быть первым, по чью душу пришёл потерявший направляющие Зимний. Он и был первым, но немного не в том смысле. — Что ты помнишь про Уилмингтон? *** Брок курил, привалившись к капоту чёрного внедорожника, искоса наблюдая за довольным жизнью Барнсом. Тот будто бы ожил, наполнился той самой силой, за которую Брок его всегда и уважал. Казалось вот-вот и раздастся громогласное «Хайль Гидра» от одного из постовых, и у Брока в жилах вскипит кровь, снимая печати, открывая доступ к способностям. Теперь в этом не было нужды — Брок принадлежал только самому себе. Делавэр у него не ассоциировался ни с чем. Не бывал он на этой базе ни разу, не знал персонал оттуда, не помнил схем переходов, потайных выходов, размещения складских помещений. — Что ты помнишь про Уилмингтон? — Там темно, — ответил тогда Барнс, повернувшись к Броку спиной, весь как-то напрягся. — И очень холодно. — Крио? — Да, первое здесь, в США. Плохое оснащение. До Пирса. Они не знали, что делать с капсулой. Не знали, кто в ней. Брок бы лучше оставил Барнса в Квинсе под чьим-нибудь присмотром, если бы тот хоть сколько-то слушался Джеффа, если бы бывшие бойцы СТРАЙКа не боялись так панически оставаться поблизости с таким же бывшим оружием «Гидры». Если бы он сам мог на кого-то оставить Барнса, не дёргаясь от каждого неотвеченного вызова, не искать причины всё свернуть пораньше, продумывая в голове планы побега из пылающего города. Но сейчас, глядя на то, как Барнс радостно стаскивает в кузов внедорожника всё, что им может пригодиться в этом коротком путешествии, понял — не зря всё это. Сам бы он обошёлся и минимальными приготовлениями, всё же древняя кровь, никем сейчас не ограниченная, была тем самым преимуществом, недоступным даже суперам Фьюри. Но Барнса действительно стоило выгулять, дать ему почувствовать наконец свободу, предоставить тот выбор, которого у него и ему подобных не было никогда. — Готов, Командир! Барнс замер около машины, вытянувшись по стойке смирно. И вроде серьезный, собранный, даже взгляд знакомый — холодный, пронизывающий до самых костей, но нет-нет, а губы тянула какая-то чересчур мальчишеская улыбка, будто не убивать едут, а на карнавал, кататься на русских горках и объедаться хот-догами. — Запрыгивай. И правда не зря. Броку и делать ничего не надо было. Барнс носился с веселым гиканьем среди ошалевших от страха техников, уворачивался от прямых ударов все-таки пришедшей в себя охраны — кто-то их неплохо натаскал, выучка вызывала легкий налёт уважения, но и только — и замирал на месте, стоило Броку только бровью повести, предупреждая об опасности. Сейчас он был идеальным, таким же правильным, каким всегда казался только Стив, но в то же время невероятно живым, настоящим. Брок никогда не видел Баки Барнса таким и был рад, что разглядел за соперником, боевой единицей такого же потерянного, как и он сам. Прикурив от пальца, Брок головой покачал, прекрасно понимая —вляпался он по самые уши в этого сероглазого мальчишку, как когда-то в его долбанутого на всю голову сиамского близнеца, разве что со щитом вместо руки. Правильно матушка ещё дома, по ту сторону завесы, говорила — всё у него не как у нормальных демонов, всё рвётся куда-то, доказывать что-то пытается, вот и додоказывался — стоит посреди побоища, ревностно следя, чтобы не дай Абадон кто его сокровище хоть взглядом зацепил. Откуда что берётся? Кольца, висящие на цепочке рядом с оплавившимся жетоном, ощутимо нагрелись, даже не намекая, а прямо указывая на личность второго, обреченного быть его якорем. Рядом, у самого уха громыхнуло, осыпая Брока побелкой. — Барнс, кончай их и ходу, пока уже нас не засыпало! — рявкнул он, стряхивая с себя мусор, оскалился, демонстрируя удлинившиеся клыки, в сторону едва живого техника, жмущегося к стене в дальнем углу лаборатории. — Или детка не наигралась? Барнс не ответил, лишь отзеркалил оскал, прижался, притираясь к груди и выдохнул в губы Брока, обдавая сложной смесью запахов чужой крови, оружейной смазки и азарта, заставляя едва не заурчать от прошившего тело удовольствия обретения части самого себя. — Ещё чуть-чуть. Брок чувствовал его, ощущал как самого себя, видел ту самую нить, соединяющую Барнса, его ласкового — Брок сам не понимал, откуда пришло это знание, — жадного до прикосновений Баки Барнса и Стивена долбаного Роджерса. Видел и больше не завидовал, не глядел ревниво на заиндевевшее стекло криокамеры, потому что больше не был лишним, не стоял между ними дурацкой переменной, а был такой же константой, опорой равностороннего треугольника, у которого до сих пор не хватало одной вершины. — Развлекайся, — усмехнулся Брок, притянул к себе за бёдра, сжал ладонями крепкую задницу. — У тебя есть полчаса, Искорка. Хотел ли он когда-нибудь обладать Барнсом, приручить его, оставить себе хотя бы в качестве трофея, доказательства собственной силы, Брок не думал. Он вообще старался не искать в сопернике на внимание Пирса хоть что-то интересное, схожее с самим собой, и очень неприятно удивился, всё-таки обнаружив, пожалев его, взвалив на себя судьбу несчастного потерянного мальчишки. Которого несчастным мог назвать только такой слепец, как он сам. Зимний был идеальной машиной, ублюдком со своими собственными взглядами на жизнь, клыкастым хищником, посаженным на цепь у ног хозяина, и только Брок видел щенка, мятущуюся душу, одиночество в больших серых глазах, потому что и сам был таким же клыкастым и опасным. Брок не хотел Зимнего себе, он ему нужен был рядом — братом, соратником, но любовник — об этом Брок никогда не думал, он вообще не понимал эту сторону человеческой жизни, пока не влетел с размаху в Стивена Роджерса, пока его не перемололо, выстраивая заново, меняя взгляды на всю свою жизнь, мир вокруг, пока он не выковал чёртовы кольца, способные дать ему любовь и в то же время лишить всего, сделать смертным, закрыть дорогу в родной мир навсегда, оставить без посмертия. Но то Стив — честный, идеальный, правильный во всем, преданный Броком. Барнс другой: неоднозначный, странный и так похожий на самого Брока в своей неидеальности. Он словно другая сторона насквозь положительного Капитана Америка. И это примиряло со сделанным судьбой ходом, с двумя кольцами, висящими на цепочке, с толстой нитью, тянущейся сквозь время, связывающей этих двоих, с огнём, вскипающим в крови Брока, стоит ему подумать, что он может лишиться хотя бы одного. — Уходим! — рявкнул Брок, повинуясь внутреннему чувству опасности. На базе живых не было, но там, за ее пределами, гудело, ширилось что-то знакомое. То, с чем Брок пока был не готов столкнуться лицом к лицу. — Там Стив, — прислушавшись в глухой тишине и задрав голову к потолку, беспомощно выдохнул Барнс. — Он идёт сюда. Чертыхнувшись, помянув недобрым словом свою родню и неугомонного Роджерса, выбравшего почему-то именно эту базу и именно сейчас, Брок дёрнул на себя растерянного Барнса, прижал к себе одной рукой, а вторую поднёс к губам. Он был слишком юн для такой магии, мало знал о ней, не успев толком научиться, не до того было, рвался доказать наставнику свою взрослость. И сейчас одновременно жалел о собственной горячности и не хотел ничего менять, потому что судьба могла повернуться совсем по-другому. Но другого способа уйти, не сталкиваясь со Стивом, он просто не знал. Воевать не хотелось. Брок понимал, что не сможет ударить, рука не поднимется атаковать свою невольную половину, ведь сейчас на нём нет метки хозяина, нет поводка, вынуждавшего подчиняться даже самым нелепым приказам, но и забрать Барнса Брок не позволит, пока тот сам не решит, что готов увидеться со Стивом. А значит, придётся использовать последнее, что есть в арсенале малообученного — теперь-то он это слишком хорошо понимал — демона. Грызанув запястье до крови, Брок запел, заговорил на своём родном гортанном наречии, чувствуя, как вокруг них сгущается воздух, как из самых темных уголков разрушенной базы, шипя и сталкиваясь боками, сползаются чёрные плотные тени, ложатся у ног, разевая беззубые пасти, подвывают, подхватывая единый ритм. Как мир меняется, расцвечиваясь всеми цветами оранжево-бордового, вспыхивает почти адским пламенем, пульсирует, оживает, наполняясь невидимыми обычному человеческому глазу существами. — Не бойся, — шепнул Брок, коснулся губами виска замершего в его объятиях Барнса, оставляя кровавый отпечаток на бледной коже, словно своеобразную метку. — Я не боюсь тебя и никогда не буду бояться, — ответил тот, вскидывая восхищенный взгляд, ласково коснулся пальцами живой руки скулы Брока и потянулся за поцелуем. Стоило их губам соприкоснуться, мир вспыхнул нестерпимо ярко, полыхнул, опаляя, вплавляя одно сердце в другое, соединяя их уже навсегда, без возможности разделиться, отказаться от предложенного. Брок и сам полыхал, наполняясь незнакомой силой, пока плохо подвластной. Он смотрел в глаза своей половины и тонул в серебристом туманном мареве, совершенно не замечая, как человеческая личина трескается, осыпаясь, оголяя настоящее. Не видел слетевшей с петель двери, не слышал громкого крика их третьего, пока не разделившего с ними мир и часть своей души. Брок был полностью счастлив и готов шагнуть за грань, взлететь в небо, расправив пока ещё слабые кожистые крылья, провалиться в бездну, сделать всё, что пожелает его «сердце», его Баки, Барнсом язык не поворачивался его назвать, слишком рвало душу грубостью и пока ещё не зажившими до конца шрамами из одного на двоих прошлого. — Пойдём отсюда? Нам пора домой, — улыбнулся Баки, глянул через плечо на безуспешно пытающегося пробиться через полыхающее вокруг пламя Стива и попросил. — Найди нас. — И снова поцеловал, утягивая Брока в ничто. Мир схлопнулся. Брок не помнил перехода, лишь чувствовал ручейками вытекающую силу, странное опустошение в том месте сердца, где всегда жил и царствовал Стив, хотя если признаться честно, хотел его увидеть все эти дни, сколько помнил об их недоотношениях. Вывалившись на пол посреди гостиной, Брок пошатнулся и упал бы, не подхвати его Баки. Тело болело, как после Трискелиона. Он словно снова оказался зажатым под плавящимися от жара бетонными блоками рухнувшего сверху здания, только сейчас жить хотелось не в пример сильнее. — Он нас найдёт, — уверенно сказал Баки, на мгновение прижавшись губами к пульсирующему болью виску Брока. — И пристрелит меня, — тяжело опершись на бионическую руку Баки, Брок невесело усмехнулся. — Ничего, Искорка, есть жизнь и после бывшего. Баки пытался что-то возражать, но Брок привычно отмахнулся, отговорился обещанием позвонить Джеффу, отчитаться перед «птенцами» и ещё тысячей незначительных в любое другое время дел. Не хотелось ему говорить о Стиве, бередить незаживающую рану, оберегаемую и лелеемую. Кто бы знал, что у демона не только есть душа, но и что она умеет так страдать. Больше Брок не гнал из своей постели Баки. Даже скорее, наоборот, сам к нему тянулся, старался хоть как-то прикоснуться, погладить, стать как можно ближе, и сердце предательски ёкало от того, с какой готовностью когда-то такой же цепной, привыкший к вечной обороне зверь подставлял горло, раскрывался, позволяя брать, владеть собой, как дрожали длинные пушистые ресницы. — Искорка, — шептал Брок, прикасаясь губами к тонкой нежной коже внутренней стороны бедра, выцеловывая, вылизывая. Барнс… Баки не боялся, не отводил взгляда, когда, теряя над собой контроль, Брок начинал меняться, лишь облизывал припухшие от поцелуев губы, томно выдыхал, прогибаясь в спине, подаваясь навстречу толчкам, раскрывался, хрипло постанывал, когда Брок чувствительно прихватывал острыми клыками тонкую кожу под подбородком, прижимался сильнее. И потом, лёжа обессиленный рядом, не требовал ответов, не ждал пояснений, а… любил, безоговорочно верил. Ласково касался, когда уже нельзя было слепоту списать на страсть, пока ещё очень слабых крыльев, рассматривал их, поглаживая тонкие перепонки, и смотрел, будто бы ничего более прекрасного никогда не видел. И засыпал, уверенный, что Брок укроет его своими крыльями от всего мира, защитит, не позволит разрушить всё то, к чему они так долго шли. *** — Ещё немного, и я должен буду переписать на тебя свой магазин, — Джефф отсалютовал Броку пивной бутылкой. — Чего ради? — не оборачиваясь поинтересовался Брок, старательно расставляя на полке консервированный горошек. Снова чувство опасности сбоило, вибрировало натянутой струной где-то в подреберье, призывая не дёргаться, не ходить никуда, вообще запереться в квартире, окопаться в гнезде с Баки, жрать пиццу, пить пиво и смотреть бейсбол. Но кому, как не Броку, знать — с судьбой бесполезно бодаться. Она дама упрямая и прекрасно знает, когда и кого стоит огреть по темечку, чтобы знал и не сопротивлялся. Вот только по течению Брок плыть не умел и не любил. — Сюда покупатели только из-за твоей рожи и ходят. — Так я здесь единственный красавчик! — Брок оскалился, демонстрируя крупные клыки. — Только краситься вечно забываю. — Или отблагодарить, — покивал Джефф, пригладил бороду. — Сегодня у тебя пока без добрых дел обошлось или опять котят с деревьев снимал по дороге в магазин? — Сегодня обошлось малым: несостоявшийся угон, попытка изнасилования — вот какого Абадона они трахаться идут ровно под мою дверь? — и у Люси шарик улетел и за ветку зацепился. Джефф улыбнулся, кивая каким-то своим мыслям. — Я и говорю — герой. Капитан Америка Квинса, даже фамилия у тебя подходящая. — Иди ты знаешь куда? — беззлобно огрызнулся Брок, прекрасно понимая, что Джефф прав во всём. Все эти происшествия — неудачами их назвать язык не поворачивался — словно липли к нему, притягивались, как к магниту, а он почему-то не мог пройти мимо, не помочь, не сделать хоть что-то. — Долбанный Роджерс, — ворчал Брок влезая на дерево за шариком, вытаскивая ключи мадам Гросс из ливнёвки, переводя очередную старушку через дорогу, встряхивая за шкирку горе-грабителей. А Баки только добавлял абсурдности всей ситуации. Нет чтобы дать по шее, оттащить от очередного невинно обиженного — отморозок, наоборот, гордился своим командиром, своим любовником и смотрел так, что у Брока в груди всё обмирало и хотелось наивно верить в лучшее. Но зато он явно успокоился, не рвался теперь сквозь толпу, завидев смутно знакомое лицо, не просыпался посреди ночи, падая с кровати на пол, стараясь нашарить оружие, не кидался на Брока. — Он нас ищет, — улыбался и упрямо твердил одно и то же. — Ищет-ищет, — кивал Брок, согласный уже поверить во что угодно, лишь бы Баки не переставал улыбаться, просыпаясь у него на груди, лишь бы продолжал оживать. Да и самому хотелось, чтобы действительно искал, чтобы это не было слепой надеждой всё ещё по-детски наивного Баки Барнса. По-хорошему, Брок понимал, что они засиделись на одном месте, примелькались местным жителям, служителям правопорядка, приросли к Квинсу, начали считать его своим домом. Обзавелись друзьями, связями, обросли вещами, гнездо из спальни сделали почти полноценное, но Броку было неспокойно с самого утра. С Баки тоже творилось что-то непонятное. Брок очень удивился, когда не терпевший обычно поспешности в постели Искорка зажал его на кухне, собственнически облапал, будто бы стараясь запомнить, запечатлеть в памяти, жадно поцеловал, прикусывая губы и бухнулся на колени, стянув с Брока домашние штаны вместе с бельём. Не то чтобы он сильно протестовал против таких действий любовника, всё же пухлые губы Баки не раз возносили его до небес, но в сознании Брока он своими действиями словно кричал, молил запомнить его навсегда. — Эй, малыш, что такое? — кое-как отдышавшись, Брок дёрнул его на себя, поднимая с колен, стёр большим пальцем тонкую струйку слюны. — Не исчезай! — взмолился Баки, отчаянно хватаясь за Брока, до боли стискивая в объятиях. — Что бы ни произошло, не оставляй меня одного. — Откуда такие глупости в твоей голове? — спросил Брок, внимательно вглядываясь в его лицо, стараясь разглядеть то, что так мучило и пугало Баки. Тот не ответил, лишь прикусил пухлую нижнюю губу, стиснул в крепких объятиях и отпрянул. — Ты мне обещал, — хрипло выдохнул, не оборачиваясь. Брок хотел было дёрнуть его обратно к себе, обьяснить на деле, что совершенно никуда не собирается, но Баки с легкостью ушёл от прикосновения, отстранился, скорбно сгорбившись, понурив плечи, словно доподлинно знал — они прощаются, и сегодня Брок не вернётся домой. — Иди, Джефф ждёт. Брок потёр затылок, скривился, поставив банку консервированного горошка на полку. Лучше бы он и правда остался сегодня дома в гнезде, обнимал Баки, кормил его разной вкусной дрянью и подарил бы одно из чертовых колец, а потом бы вылюбил этого фаталиста со всем пылом и любовью, на которые вообще способен, попробовал бы вбить в его промороженную голову, что никуда не собирается деваться. — Значит, ты и есть Капитан Америка? Брок зажмурился. Лучше бы он остался дома. Стив был единственным, против кого у Брока никогда не срабатывало чувство опасности, кто мог, совершенно не таясь, подойти и остаться незамеченным. И тут дело было даже не в том, что Брок не ждал от него подставы или нападения, не сейчас точно, не после «Гидры» и Озарения, не после предательства и Барнса, не после базы в Уилмингтоне. Тут и сам Брок понимал, что не заслужил от бывшего любовника ничего хорошего, кроме контрольного в висок за все свои тайны и проёбы, но сам не мог ничего ему противопоставить, слишком любил, слишком привык оставаться открытым, уязвимым рядом с ним, хотя и никогда не говорил об этом, вечно держа лицо, стараясь сохранить себя за маской из сарказма и пошлых шуточек, надеясь, что Стив сам разглядит его чувства. — Можно и так сказать, — невесело усмехнулся Брок, собираясь с силами. — Считай, Кэп, что я подручный Санта Клауса. — Где Баки, Рамлоу? Покачнувшись, Брок схватился за полку. А чего он, собственно, ожидал? Он мало того что не ответил тогда на робкое признание в любви, так ещё и через несколько дней оскалившись втирал про «ничего личного, Кэп». И наплевать, что это были не его слова, что горло крепко стискивал хозяйский ошейник и поводок ощутимо дёргал. Брок сам прохерил всё возможное, не рассказав раньше, пока ещё мог говорить, надеясь справиться самостоятельно. Не справился. А Стив всегда был чертовым идеалистом, правильным, упрямым. Получив под дых, он вставал и шёл дальше, но уже не оглядываясь на предателя. Брок мысленно отсчитал до десяти. — Дома, ждёт домой супруга и готовит ужин, — отчаянно фальшивя, оскалился Брок, развернулся на пятках, чтобы Стиву не надо было додумывать. А ведь Баки чувствовал, знал, что сегодня грянет буря, ощущал по тихо вибрирующей между ним и Стивом связи, потому и вёл себя так странно, не мог перестать касаться, трогать, одновременно не хотел отпускать и выпихивал навстречу с судьбой в лице Стива Роджерса. — Я не знаю, что ты такое и что сделал с Баки, но либо ты его отпустишь… — Либо? — Брок склонил голову набок. — Либо я убью тебя. Стив смотрел прямо, в глаза, нисколько не тушуясь. Броку хотелось бы ошибиться, принять холодность за обиду, желание наказать бывшего любовника, но ни слепым, ни дураком он не был. — Джефф, я отлучусь ненадолго? — бросил он застывшему за прилавком другу. — Ты, это, береги себя. — Обязательно. Брока и правда очень любили соседи, переживали, волновались за его судьбу. Всю дорогу до дома он ловил на себе встревоженные взгляды тех, кого выручал не раз, ни разу ничего не попросив в благодарность. Мадам Милз и вовсе, заступив им дорогу, окинула Стива неприязненным взглядом и поинтересовалась, всё ли у Брока в порядке и не стоит ли обратиться в полицию, слишком уж у молодого человека лицо подозрительное, чем ввергла Стива в шоковое состояние. Видимо, не ожидал настоящий Капитан Америка, что может оказаться в числе «подозрительных личностей», в то время как террорист, предатель и пособник «Гидры», наоборот, своим в доску парнем, на защиту которого вставали все от мала до велика. Открыв дверь своим ключом, Брок прошёл в дом, не останавливаясь в коридоре надолго, лишь разулся и повесил куртку на крючок, не видя смысла оттягивать неизбежное — они с Баки всё равно увидятся, воссоединятся, срастутся заново, и кто знает, может, и для Брока останется место в их маленьком тесном мирке, рассчитанном только на двоих. — Обувь сними, Баки только утром полы мыл, — велел Брок, проходя в гостиную. — Идите сразу на кухню, мясо как раз должно было подойти, — позвал Баки. Брок видел, что тому явно не по себе, так же как и самому Броку в магазине Джеффа. Баки трудно было поднять глаза, взглянуть на Стива, а потому он молча подался вперёд, привычно здороваясь с Броком, обнял, оплёл руками, ощупывая, чтобы удостовериться — любовник цел. — Всё со мной нормально, Искорка, — искренне улыбнулся Брок, коснулся губами высокого лба. — Иди, поздоровайся, пока Кэпа удар не хватил. Наблюдать за их воссоединением Броку отчаянно не хотелось, но он прекрасно понимал, что теперь ему не нужны были глаза, чтобы чувствовать, как Стив трепетно, чересчур аккуратно коснулся Баки, словно не в силах был поверить в его существование и до последнего момента боялся, что тот рассыпется яркой сияющей пыльцой, осядет на пальцах, вновь оставшись лишь сладким воспоминанием из далекого прошлого. — Как же долго ты нас искал, Мелкий. Брок зажмурился, слишком явственно ощущая чужой трепет и волнение, нетерпение, желание переплести пальцы и не отпускать руки никогда. Слишком его тянуло к ним, влекло правильностью момента. — Вы тут общайтесь, — откашлялся он, чувствуя как в висках начинает звенеть от чужих эмоций, сладким пряным хмелем оседая на языке. — А я вернусь в магазин. — И не думай, ты не сбежишь. Ни сейчас, ни потом, — упрямо возразил Баки, наконец отлепившись от Стива. — Идите оба за стол, не зря же я прыгал у плиты всё утро. Ели молча. Брок думал, что ему и кусок в горло не полезет под тяжёлым испытующим взглядом Стива, но мясо было настолько вкусным, что он жевал, не думая ни о чём, потому что уже давно принял решение и отступаться от него не намерен. — Баки, я искал тебя, — неуверенно начал Стив, искоса поглядывая на молча курящего Брока, когда всё было съедено подчистую, тарелки убраны в посудомоечную машину, а по кухне поплыл уютный запах свежесваренного кофе. — Я знаю, — улыбнулся в ответ Баки, глянул из-под изрядно отросшей чёлки. — Чувствовал, что ищешь. — Тогда почему? Баки пожал плечами, а потом дёрнул уголками губ. — Броку я был нужнее. Он один бы не справился, а у тебя есть на кого опереться, мелкий. Ты всегда окружен людьми. А нам… мне надо было уложить в голове прошлое и настоящее, понять, кто я. — Но я бы помог! — Стив вскинулся, подскочил на месте, но сел обратно под тяжёлым взглядом Брока, сжал кулаки до хруста, глянул остро, предупреждая, что спустил такое только сейчас, только потому что Баки рядом. — Ты чувствовал себя виноватым, — Баки отобрал сигарету у Брока и затянулся. — Легко позволил бы придушить себя, если бы оно мне хоть немного помогло. С тобой я чувствовал бы себя ущербным без памяти, с капитально временами протекающей крышей. — Вот как? — Стив потемнел лицом, нахмурился, преувеличенно аккуратно отставив чашку с недопитым кофе. — А сейчас ты пойдёшь со мной? — Куда? — Баки склонил голову к плечу. — У тебя разве есть дом? Не квартира, где ты в лучшем случае только ночуешь, а именно дом? Стив ничего не ответил, да и Брок прекрасно знал, что нет у него ничего, кроме работы, мифического долга перед уже давно не той страной, ради которой он во всё это вписался, формы и звездно-полосатого щита. Даже друзья — и те были каким-то пластмассовым суррогатом, слишком шумные, сериально суетливые и в то же время невероятно далёкие. Поднявшись, Брок подошёл к Баки, коснулся ласково его плеча, поцеловал, как делал всегда, когда собирался выйти ненадолго за сигаретами в магазин на углу. Он знал, что им надо нормально поговорить, понимал Стива и его нежелание раскрывать душу рядом с предателем, но все равно на душе сделалось погано, пусть он и заслужил отчасти такое отношение. Выйдя на крыльцо, Брок пошарил по карманам, наскрёб мелочь ровно на одну пачку и невесело усмехнулся — напиться этого не хватит. Можно было дойти до Джеффа, одолжить у него или у кого из соседей, но он сейчас не выдержит молчаливого сочувствия, расклеится, развалится окончательно. Нет, Брок не откажется от Баки, будет таскаться следом, точно так же, как привык, обнимать, касаться, но что делать с откровенно неприязненными взглядами Стива, он не знал, слишком больно делалось рядом с ним. Крупно вздрогнув, Брок сильнее запахнул куртку. По телу прошлась горячая волна, сладостной мукой отзываясь в паху. — Кролики ебливые, — буркнул он. — Не могли подождать, пока уйду подальше. Вот только как уйти, когда всё существо тянется обратно, вернуться в тёплый дом, обнять обоих, стиснуть так, чтобы бежать и не думали, не смогли, не захотели, закрыться в спальне… Брок с злым шипением затушил сигарету в центре ладони, потёр оставшийся ожог, стараясь отогнать морок чужой страсти болью. Он демон, а какая демонам любовь? Прошлявшись по пустынным улицам до самого утра, Брок подошёл к дому, глянул на темные окна, стараясь дотянуться туда, за стены, понять, ушёл ли Стив или продолжает прижимать Баки к постели, распяв под собой, и ждёт ли его хоть кто-то в постели или Баки всё же поддался на уговоры. — Баки уснул только недавно, ждал тебя, — Стив выступил из темноты босой, в одних домашних штанах Баки, растрепанный. — Почему ты ему нужен? Почему именно ты? — Тебя смущает именно моя кандидатура? — оттеснив Стива с прохода, Брок двинулся в сторону кухни. Голова страшно раскалывалась от мешанины собственных чувств и мыслей и того багажа, что на него разом выгрузил Стив. Брок и хотел бы закрыться, возвести крепкие щиты, отсечь от себя все, что связано с бывшим любовником, но настолько в него врос, что выдирать пришлось бы прямо с мясом, удаляя едва ли не половину сердца. — Меня смущает, что я не могу свернуть тебе шею. Смущает, что Баки зовёт своего бывшего хендлера, дрессировщика супругом и не может уснуть, волнуясь из-за того, что тот шляется не пойми где, — Стив оперся бедром о столешницу, сложив идеальные руки на идеально проработанной груди, заставив Брока на мгновение залипнуть. — Если бы это был кто другой, я бы и слова не сказал. Если Баки счастлив, то счастлив и я, привык бы, притерся, но ты… почему именно ты? — Стив, — Брок поставил перед ним кофе, слишком привычно всыпав корицу и добавив ложку сахара. — Чего ты от меня ждёшь? Раскаяния? Признания вины? Так не дождёшься. Мне не в чем виниться. — Какая же ты скотина, Рамлоу, — цокнул языком Стив. — Какой есть, и раньше тебя это не смущало. — Раньше я был ослеплён собственными чувствами и не видел всего дерьма в тебе, — покачал головой Стив, аккуратно взял чашку, не без удовольствия отпил несколько глотков. — Но кофе ты всё ещё варишь лучше всех. — Ебу я тоже на уровне, — оскалился Брок, чувствуя как на загривке шерсть становится дыбом, как удлиняются клыки и между лопаток сильнее с каждым мгновением начинает зудеть кожа, готовая вот-вот прорваться парой крыльев. — Не растерял ещё навыка? — усмехнулся в чашку Стив, слишком явственно испытывая терпение, нарываясь на драку, чтобы потом нельзя было сказать, что напал первым, а тут все будет честно. Уж кому, как не ему знать тяжёлый взрывной характер бывшего любовника, и Брок прекрасно это понимал. — Стив, вот зачем всё это? — он разом как-то сдулся, устало потёр переносицу. — Зачем тебе это представление? Что ты за человек такой? Тебе даже нахуй нужно пойти под фанфары. — Я всё понять пытаюсь, что ты такое, — сделав шаг вперёд, Стив замер, нависнув, пристально вглядываясь в лицо Брока. — Как я мог на тебя повестись? — У тебя не было выбора, Роджерс, — пожал плечами Брок. Сейчас радовало, что Стив настолько отличался от феноменально чувствительного Баки, способного расколоть Брока по одному взгляду, неверному, по его мнению, движению, как-то по особенному поджатым губам, понять, расшифровать и сделать верные выводы. Стив так не умел, иначе не стоял бы так опасно близко, сложив руки на груди, не смотрел бы с прищуром. — Больше не по имени? — Слишком много чести, — хмыкнул Брок, прикидывая, что им наконец-то пригодится отдельная спальня, потому что по виду полуголого свободно разгуливающего по его дому Стива, тот совершенно никуда не собирался, а делить с ним койку Брок не имел никакого желания, как и отдавать Баки. Кольца ощутимо нагрелись, раздражая, отвлекая от не самых радостных мыслей. Потянувшись, Брок стащил через голову футболку, размял плечи. — Так, слушай сюда, — прищурившись велел он Стиву. — Это мой дом, а значит и правила мои. Хочешь дать мне в морду? Пожалуйста, но за стенами. Запретить тебе приезжать я не могу, если Баки хочет тебя видеть, не проблема, но тогда либо ты участвуешь в закупке продуктов, либо не жрешь здесь. — А ты, оказывается, мелочный, — цокнул языком Стив. — Роджерс, я рачительный и кормить любовника Баки не согласен даже за его красивые глаза и охуенную задницу, — усмехнулся Брок, привычно проигнорировав убийственный взгляд. Он ещё за времена ЩИТа выработал иммунитет к любым воззваниям к своей мифической совести. — Спишь в комнате для гостей, один или с Баки, тут уж договаривайтесь сами, но в гне… спальне я тебя видеть не желаю. Стив нахмурился, поджал губы, но ничего не сказал, отступил в сторону, пропуская Брока в сторону спальни. Не то чтобы ему так сильно хотелось спать, скорее, забраться под тёплый бок Баки, обнять, согреваясь, представить, что никто не ворочается за стеной с боку на бок, пытаясь улечься, не сверлит темноту тревожным взглядом, точно так же не прислушивается к тишине в надежде что позовут. Баки не подвёл. Стоило Броку открыть дверь, он вскинулся, сонно осмотрелся и улыбнулся. — Наконец-то, — расслабленно выдохнул, прижался сильнее и снова засопел, давая Броку такую нужную передышку. Стив появлялся наездами. То о нем не было слышно неделями, и Баки привидением шлялся по дому, посматривал на безжизненный прямоугольник телефона, строчил в пустоту смски, не получая ответа, то оказывался на пороге уставший, вымазанный в каком-то дерьме, но с несколькими пакетами жратвы в руках, вручал их Броку и почти падал без сил в коридоре, тяжело усаживаясь на низкую банкетку, безропотно позволяя себя раздевать в четыре руки, поднимался, опираясь на плечо Баки и брёл в ванную, где неизменно засыпал. Вскоре Брок заметил в собственном доме вещи, которые не принадлежали ни ему, ни Баки: набор огромных темно-синих мягких полотенец, невообразимое разнообразие чаёв, большую банку робусты, на соседней полке в шкафу обнаружились футболки и три пары домашних штанов Стива, на кухонном подоконнике поселился ощетинившийся колючками кактус, на полке в ванной — третья зубная щетка, зубная паста с зелёным чаем — да и весь дом наполнился жизнью, а не только одна-единственная комната, ставшая для них гнездом. Брок, возможно бы, и возмутился таким внезапным переменам, если бы самолично не готовил на троих завтрак даже в те дни, когда Стив подрывался и уезжал насаждать светлое, доброе, вечное, пропадая на неопределенное время — варил кофе, разливая на три чашки, скидывал ноги с журнального столика, стоило Стиву показаться в гостиной и говорил «мы», рассказывая «птенцам» о том, как у них дела. Да и сам Роджерс, казалось, не замечал, как старался держать их обоих в поле зрения, как вскидывался, стоило Броку рыкнуть на кого-нибудь в телефонную трубку, иногда прикасался к руке или бедру, проверяя, не мираж ли перед ним, и ни слова не сказал, проснувшись однажды после того, как снова уснул в ванной, не в гостевой спальне, а зажатый с двух сторон горячими со сна телами, в тот же день переехав в теперь уже полностью общую спальню. Но они не общались, не разговаривали, даже не здоровались, старательно игнорируя друг друга, стоило Баки выйти из комнаты, отправиться за продуктами или выйти из дома раньше обычного, пообещав Джеффу помочь с разгрузкой утренней машины. — Потрахайтесь вы уже и успокойтесь, — хмыкнул Баки, в очередной раз развалившись на обеденном столе и наблюдая за обоими своими любовниками. — Достали, ей богу. — Да, Баки, обязательно, — бездумно ответил Стив, не отрываясь от чтения присланных отчётов. — Ага, бегу, уже раздет и смазан, — оскалился Брок, облизав взглядом покрасневшего Стива, только сейчас понявшего, на что именно ответил согласием. — К Джеффу перееду, — пригрозил Баки, с благодарностью коснувшись губами запястья Брока, поставившего перед ним тарелку с лазаньей. — Он мне яйца одним своим видом крутить не будет. — И не отсосёт в душе. — Это смотря как я попрошу, — Баки многозначительно поиграл бровями. — Выдеру так, что встать не сможешь, — пригрозил Брок, нахмурившись, чувствуя, как в груди поднимается удушливая волна злой ревности. — А я помогу, — в тон ему отозвался Стив. — Вам бы это единодушие да в мирное русло. Самым забавным было то, что к Стиву ревновать Баки совершенно не получалось, даже не хотелось, не дергало внутри ничего. Они жили мало того что в одном доме, так и спали теперь в одной постели, и Брок нет-нет да заставал их вместе. И если поначалу Стив ещё хоть как-то дергался, стараясь вести себя относительно прилично, то, попривыкнув, со временем перестал обращать на присутствие Брока какое-либо внимание, то и дело зажимая Баки то в коридоре у входной двери, то хватая за задницу на кухне или отсасывая на диване в гостиной. Броку иногда даже казалось, что Стив специально ловит моменты, чтобы он в этот момент был дома, видел их вместе, слышал, насколько хорошо Баки. Да Стив и сам, по всей видимости, не особо был против понаблюдать за ласкающим их общего возлюбленного Броком. Но вот если кто посторонний имел неосторожность приблизиться к Баки ближе допустимых двух метров, зверели оба. И если Стив лишь нависал сверху неудачника, имевшего наглость «заметить» Баки, сверлил его тяжёлым взглядом, то у Брока напрочь отключался мозг, выпуская на свободу всю его демоническую суть. — Успокойся, — Стив дёрнул Брока на себя, с силой прижал спиной к груди, стиснул плечи, не давая полностью обернуться. — Этот мальчик лишь хочет продать свой кофе, а не забрать Баки себе, не бесись. Брок рыкнул, в последний раз рванулся из хватки и затих, расслабился, привалившись к груди Стива, наблюдая за веселящимся у стойки Баки. Как давно они не были так близко, не касались друг друга, стараясь отговориться случайностью, Брок и не мог вспомнить. Последние дни превратились в какую-то игру на опережение, но с обидными тычками, подножками. Каждый норовил уцепиться за Баки раньше «соперника», утянуть его на диван, на кухонный стол, в их общую постель, подмять под себя и… Зажмурившись, Брок прикусил губу, чувствуя, как во рту становится солоно от крови. Не хотелось двигаться, дышать, хоть как-то тревожить хрупкое единение между ним и Стивом. И пусть в груди обречённо и как-то болезненно ныло, тянуло, намекая на чересчурную, не положенную ему по возрасту наивность, Брок не двигался, разрешая себе робкую надежду на пресловутое сказочное «долго и счастливо», на которое он не имел никакого права из-за собственной природы и сволочного характера. Вот только Стив удивил, не стал отталкивать, едва Брок успокоился и сумел взять себя в руки, обуздав беспричинную ревность. Он снова перевернул все с ног на голову, одним прикосновением губ к чувствительному месту за ухом расставил всё на свои места, вернул мир на привычную ось, напоминая Броку о том, как у них всё было «до». — Нам давно стоило поговорить, — хрипло прошептал Стив, сильнее сжимая объятия, ласково погладил по предплечьям. — Да, поговорим. Брок шёл домой, слепо смотря перед собой, уцепившись за руку о чём-то весело рассказывающего Баки, не слушая его, не слыша, и думал. Хотелось верить, что все он понял правильно: и прикосновения больших ладоней к плечам, и горячее дыхание на загривке, гулко барабанящее в груди Стива сердце, и уверенность во взгляде. Хотелось, верилось, мечталось, но Брок не мог не оглядываться назад, не искать собственных проёбов, из-за которых снова мог бы остаться не у дел, однако весь серьезный настрой летел в трубу, стоило только поймать непривычно тёплый после последних событий взгляд Стива, ощутить молчаливую поддержку Баки, знающего и понимающего чересчур много для вчерашнего отмороженного киборга. — Командир, ты чего такой? — улучив момент, когда Стив отвлёкся на заголосивший телефон «для особого пиздеца», Баки дёрнул Брока на себя, внимательно глянул, как умел только он: взрезая кожу тонким скальпельно-острым взглядом, пробираясь внутрь, до самой нежной сердцевины и тут же закатил глаза, будто бы и правда мысли прочитал. — Давай ты не будешь ебать себе мозги? У нас и так Стиви мастер по этой части. Придём домой, наварим кофе и все решим уже наконец. — Видимо, не давай, — хмуро отозвался Брок, кожей ощущая перемену настроения у их общего пиздеца. Стив смурнел с каждым словом, если Брок правильно узнал голос, Фьюри, кусал губы, кивая, требовал срочно организовать для него транспорт и место, где можно укрыть семью, рявкал, наплевав на субординацию, пока не получил в ответ именно то, что желал услышать. — Опять пиздец? — с привычным фатализмом спросил Баки, устроив голову на плече Брока, скорее всего, в голове уже прорабатывая план обороны если не всего Квинса, то хотя бы их дома. Стоило Стиву только открыть рот, за спиной оглушительно рвануло. И завертелось. Брок плохо помнил, что творилось вокруг. Всё в голове смешалось, переплелось: кричащие перепуганные люди, те, кого он знал лично, помогал в мелких каждодневных неприятностях, хмурый Капитан Америка — Стивом сейчас его было не назвать, — которому не хватало только его щита, упрямо поджимающий губы Баки, растерявший всю свою цивилизованность, что-то гневно выговаривающий отказавшемуся что-либо слушать Стиву. — Ты нас не отошлёшь, — словно сквозь вату донеслось до Брока. Он тряхнул головой, отгоняя малоприятные воспоминания недавнего прошлого. Как бы он ни хотел держаться от войны подальше, она сама нашла его, требовательно протянула костлявые пальцы к самому дорогому, тем, кто был важнее собственной жизни. — Я не могу вами рисковать, — Стив оглядел их с ног до головы. — Не сейчас, когда только нашёл. — А мы можем рисковать тобой? — Брок дёрнул его на себя, больно прикусывая нижнюю губу, слизывая кровь, запоминая её вкус, чувствуя тонкую нить протянувшейся между ними связи, выдохнул прямо в губы. — Ты наш, хочешь этого или нет. Над головой застрекотали винтами вертолёты. Стив ещё пробовал спорить, снова звонил Фьюри, поторапливая квинджет, что-то объяснял Баки. Но Броку было не до того. В жилах разгоралось злое веселье. Древняя, дремавшая в нем магия, будто бы почувствовав наступление пиздеца и одновременную близость сразу обоих партнёров, зашевелилась, загудела, посылая по венам жидкий огонь, наполняя незримые пока что крылья ветром. — Похуй, — клыкасто оскалился Брок на попытку Стива усадить его в джет к гражданским. — Пляшем! И сорвался с места, уверенный, что за ним последуют. Ветер гудел в ушах, эхом множил злой раскатистый хохот. Брок мчался впереди, перескакивая с крыши на крышу, слыша, как весело гикал за спиной Баки, как, не сбиваясь с дыхания, вполголоса матерился Стив. Сейчас Брок мог наконец раскрыться на полную, дать зверю свободу. Он был в своей стихии, не боялся повредить или покалечить слабых смертных, пытавшихся противостоять ему в обычной жизни. Брок не разбирал дороги, не выяснял, кто его противник. В голове красными точками были отмечены только свои, те, кто при любом раскладе должен выжить, а остальные… по ходу разберётся. Где-то в центре ухало тяжелое оружие, вздрагивали здания, осыпая улицы стеклянным крошевом, ревели пустые болванки Старка, поливая свинцовым огнём упрямо лезущих из портала, словно саранча, непонятных тварей, идентифицировать которых пока никак не получалось. Брок видел — люди не справляются, падают один за другим, панически оглядываются по сторонам в поисках хоть какого-то укрытия. Только Мстители стояли непоколебимо, словно бессмертные, бросались на врага, давая уйти хоть кому-то, готовые, как обычно, пожертвовать собой, а дальше будь что будет. Этого позволить Брок не мог, и у него было только одно средство точно знать, где носятся его неугомонные возлюбленные. — Стой! — рявкнул Брок, не давая Стиву метнуть щит в сторону разявленной пасти очередной твари, дёрнул подальше от края крыши, Баки тоже затормозил и опустил винтовку. — Погоди. Сорвав с шеи цепочку, Брок сдернул с неё заветные кольца, зная, что они хоть и дадут ему многое, отнимут несоизмеримо больше, но он согласен был на всё, лишь бы успеть защитить своих, и протянул вперёд руку ладонью вверх. — Чем бы ни закончился сегодняшний день, — с трудом проговорил он, чувствуя как смещаются зубы, удлиняются клыки, а лицо оплывает, принимая истинную форму зверя, чудовища «Гидры». — Я ваш и вы мои! Пусть так будет хотя бы сегодня, прошу! Лицо Стива сделалось сложным, он молча смотрел на поблескивающие багряным кольца, совершенно позабыв о творящемся вокруг. Брок видел, как в его Капитане борются самые противоречивые чувства, практически кончиком языка ощущал его неуверенность, рвущее душу неверие. — Пожалуйста, — повторил Брок, когда Баки забрал своё кольцо и без каких-либо разговоров надел на безымянный палец правой руки. — Брок, — Баки побледнел, покачнулся, на миг зажмурился и потянулся вперёд, касаясь пальцами живой руки его лица, очертил скулу, засветился изнутри каким-то особенным светом. — Не сейчас, — качнул головой тот, прекрасно понимая каково его, теперь уже, полноценному супругу. Брок знал как тяжело и одновременно сладко вибрирует только установившаяся связь, обрушивая все чувства, мысли, эмоции твоей половины, открывая его полностью, давая ощутить всем собой то, что творится в его сердце, чем он живёт и как сильно любит. — Стив… Здание под ногами крупно вздрогнуло, застонало знакомо, слишком отчетливо напоминая Трискелион. Но Брок упрямо не двигался с места он смотрел и смотрел Стиву в глаза, готовый вот-вот сжать второе кольцо в ладони, стиснуть так, чтобы пересилить боль, и выкинуть его, швырнуть так, что и сам не смог бы найти. — Мой, — повторил Стив, улыбнулся одними глазами и забрал кольцо, сжав в мимолетной ласке протянутую ладонь. — Но мы все равно потом поговорим. Брок, не сдерживая радости, заорал в голос, расправил крылья и взвился в небо, впервые он был цельным, полностью живым. Он чувствовал не тонкие нити связей со своими супругами, а толстые корабельные канаты, оплетающие их троих, связывающие, спаивающие души на каком-то глубинном, недоступном ранее уровне. Брок видел, стоило зажмуриться, мир глазами Стива и Баки, знал, где они, с точностью до нескольких метров, мог исказить время и оказаться рядом, пусть и выжимая себя почти досуха. Брок чувствовал их любовь. Сейчас он был по-настоящему силён, мог без усилий сдвигать здания, швыряться остовами автомобилей в раззявленный зев портала. Брок не чувствовал привычного напряжения в мышцах, не ощущал, как из него по капле вытекает магия, он был сам магией, всем сущим разом, шалел от собственных возможностей и в то же время не давал себе уплыть, раствориться в собственном практически безграничном величии, потому что были двое, перед кем он готов был пасть на колени, расстаться с магией, возможностью вернуться домой, чем угодно, лишь бы иметь возможность быть рядом, принадлежать именно им. Когда схлопнулся последний портал, а на улицах не осталось в живых никого из незванных гостей, Брок спикировал вниз, снова становясь самим собой. Он хотел было сразу подойти к Стиву, попытаться вправить выбитое плечо, но замер на месте без возможности двинуться, предупредить криком, даже банально вздохнуть. Горло знакомо сдавило удавкой хозяйского ошейника. Сердце замерло, пропуская удар за ударом, сжалось от боли, обреченной волчьей тоски по свободе и собственной стае вынужденного снова вернуться в клетку зверя. Взвыв отчаянно, Брок рванулся из невидимых цепей, но не произнёс ни звука, не сдвинулся ни на дюйм. Он стоял посреди безлюдного проспекта, безвольно опустив крылья и с видом обреченного на смерть смотрел вперёд, ничего, впрочем, не видя перед собой. Он снова попался, снова стал чьей-то собственностью, забавной и крайне смертоносной марионеткой, без собственной воли, желаний, без жизни, без Стива и Баки. Скрипнув зубами, Брок против воли оскалился, зарычал сначала сипло, едва слышно в гуле зависших над улицей вертолетов и уцелевших старковских болванок. В горле першило от собственной крови, болели прокушенные губы, но Брок рвался, натягивал поводок, сильнее затягивая на шее удавку чужой воли. Он никогда всерьез не бодался с Пирсом, не рвал жилы, лишь бы только дотянуться, так как никому был не нужен, не за кого было воевать и выходить на передовую. А сейчас Брок готов был сдохнуть, но только бы предупредить, обезопасить своих супругов. — Баки… — просипел он, сделал один шаг вперёд, захрипел, забулькал горлом, зная что Стив не услышит, пока не услышит. — Баки… И тот услышал, почувствовал отчаянный, из последних нечеловеческих сил, рывок связи, обернулся, недоуменно глянул на Брока, бледнея лицом. — Господи, Брок! Баки бросился вперёд, подлетел к застывшему изваянием Броку, коснулся ладонями лица, заглянул в стекленеющие от боли и накатывающего ужаса глаза и подхватил болтавшуюся за спиной винтовку, зарычал, ощетинился, выцеливая кого-то на соседней крыше. Брок не видел ничего, кроме ремней, перетягивающих грудь Баки, не слышал, не ощущал действительности, уплывая куда-то в темноту. В нем снова не было ни сил, ни магии, лишь оглушающая пустота и чужая довлеющая давящая воля. *** — Николас, прекрати, зачем все это? — расслышал Брок смутно знакомый взволнованный голос откуда-то издалека. Он плыл в вязком удушливом мареве, готовый встать в стойку, как только хозяин соизволит его позвать. Он хороший слуга, хозяин сможет гордиться им. — Он опасен, Стив. Ты видел, на что способно это существо. Видел своими глазами. Его нельзя спускать с поводка, давать волю. Брок дёрнулся, как от удара плетью. Хозяин злился. Хозяин был недоволен. Не открывая глаз, Брок поднялся на колени. Ему не нужно было зрение, чтобы видеть хозяина. Он знал его по запаху, по ощущению твёрдой руки на загривке, по снисхождению к юному демону, попавшемуся в ловушку вызова, он помнил холодный взгляд, сжатые в тонкую линию губы и брезгливость. Хозяева были все на одно лицо. И этот ничем не отличался от предыдущих, кому его дарили, словно вещь. Брок бы посмеялся над иронией ситуации, но рядом с его новым хозяином ярким знакомым пламенем горели двое самых важных. — Его следует держать в узде или вернуть обратно в его мир. Ты помнишь, сколько он всего наворотил не так давно? Брок поднял тяжёлую голову, с трудом разомкнул веки. — Хозяин, — просипел он, хотя смотрел только в синие, словно весеннее небо над Альпами, глаза. — Стив… — Молчи, — велел хозяин и голос пропал. Брок мог только раскрывать рот, но звук голоса будто бы выключили, но он знал, он помнил человека со щитом, помнил его имя, звук биения сердца, улыбку, помнил что обещал себя ему… им. — Николас, хватит! — рявкнул Стив так, что стекла задрожали. — Я не буду спрашивать про призыв! Про то, как он оказался у Пирса! Про то, откуда ты знаешь так много обо всём этом. Но Брок, — Стив обернулся, с беспокойством поймал его взгляд. — Он живой, он не должен быть рабом! — Не надо мне о сегрегации, — нахмурился хозяин. — Николас, мне проще свернуть тебе шею, чем оставить всё как есть. Волна чужой отчаянной злости накрыла с головой, придавая сил. Кое-как поднявшись на ноги, Брок пошатнулся. Удавка всё ещё стягивала шею, давила на гортань, не давая нормально дышать, но зацепившись взглядом на багряное сияние кольца на пальце Стива, его, чёрт возьми, Стива, он больше ни о чём не мог думать. — Отпусти, — просипел Брок, переведя взгляд на хозяина. — Отпусти… я… не хочу… тебя… убивать. Отпусти. — Николас, я ручаюсь за него. Отпусти его или тебя убью я, — Стив сжал в ладони крепление щита. Броку был слишком хорошо знаком этот взгляд его Капитана, и он заранее сочувствовал тому, на кого он был направлен. Сейчас, когда он начал борьбу с чужой волей, чужим влиянием, затягивающим разум мутной пленкой, Брок вспоминал: «Гидру», Зимнего, Баки, Стива, свою тягу к ним, их последние месяцы вместе и в то же время слишком далеко, будто на разных полюсах, друг от друга и последние мгновения перед боем, когда они действительно стали едины. Вспоминал захлестнувшее его счастье, уверенность в том, что теперь-то точно у них всё образуется. — Никогда не думал, что доживу до того, что мне станет угрожать Капитан Америка, — усмехнулся хозяин и сдёрнул с шеи тяжёлый амулет. — Учти, если что — спрошу с тебя, полковник Роджерс. С глаз будто пелену сдернули одним движением. Сознание прояснилось. Дышать сразу стало проще. Брок растер ноющую шею, прокашлялся, прочищая горло, и наконец смог вдохнуть полной грудью, зло глянул на ухмыляющегося и явно довольного собой Фьюри. Желание придушить старого циклопа только прогрессировало, вытесняя из головы всякую осторожность. — Благодарить не буду, — оскалился Брок, демонстрируя ровный ряд вполне человеческих зубов, разве что клыки были немного длинноваты. — Да и мне ваша сраная благодарность не нужна. — Не за что, — в тон ему ответил Фьюри и подтолкнул к Стиву амулет. Больше всего, даже больше логичного желания забрать себе наконец уже рабскую золотую медальку, чтобы не быть больше ничьим инструментом, переходящим призом для сильных мира сего, Броку хотелось наконец оказаться дома, на маленькой кухне, толкаться с Баки около плиты, переругиваясь и отбирая у него колбасу, проходя мимо Стива, поставить перед ним честно заслуженный завтрак и коснуться губами плеча в мимолетной ласке. — Поехали домой, пока Баки ЩИТ штурмом не взял или не перестрелял всех к херам собачьим, — выдохнул Брок, чувствуя, как губы растянуло улыбкой. Баки был рядом, даже не находясь в одном кабинете со Стивом и Фьюри, именно он контролировал происходящее, наблюдая в прицел тяжёлой снайперской винтовки за всеми попытками Стива «договориться миром» с соседнего здания. Брок знал, дёрнись циклоп, улыбнись как-то неправильно, слишком подозрительно — и его голова разлетелась бы кровавым конфетти, украшая светлые стены кабинета. И нет, Баки бы нисколько не сожалел о таком поступке, скорее наоборот. И, по мнению Брока, был бы совершенно прав, но кто и когда его спрашивал? — Домой, а то поздно уже? — спросил Брок, остановившись рядом с машиной, глянул на зажатый в руке Стива амулет. — Или?.. — Никаких или, — ответил за него выступивший из темноты Баки, закинул чехол с не понадобившейся винтовкой в багажник. — Лично я хочу жрать и трахаться. — Хороший план, — отозвался Стив, повернул ключ в замке зажигания. По-хорошему им действительно стоило бы поговорить, объясниться наконец, но Брок настолько устал нести чужие кресты, отвечать за руку хозяина, что не был уверен в собственных силах, в том, что не сорвётся, не наговорит лишнего. Шея до сих пор ныла, отзываясь на любое движение. Ощущение незримого ошейника не пропадало, а взгляд то и дело прикипал к золотой фиговине, небрежно брошенной на приборную панель. Брок был уверен, что Стив никогда не воспользуется своей властью и не даст никому другому, но само наличие амулета нервировало. Тогда, много десятков лет назад, первый хозяин снял его с шеи совсем ещё юного демона, заключил первый и единственный контракт с ошалевшим от собственных сил ребёнком, передавая поводок, как истинное наследие «Гидры» из рук в руки — раба и его «винтовку». А сейчас он наконец-то был действительно свободен. — Хочу мороженого! — ни с того ни с сего возвестил Баки, высунувшись между передних сидений и ткнул пальцем в лобовое стекло. — Там ещё открыто! Успеем! — Дома есть, — напомнил Брок. Ему хотелось домой, забраться в постель, обложиться любовниками и не двигаться несколько дней, а лучше неделю, не отвечать на телефонные звонки, не открывать дверь, не ходить на работу, не делать ничего. — Дома только шоколадное и ванильное, а я хочу фруктового, — принялся канючить Баки, хитро сверкая глазами, прекрасно зная, что ему не откажут, отвезут куда просит. Стив молча крутанул руль. Видимо, они трое представляли настолько своеобразную картину: грязные, в подранной местами одежде, с синяками и кровоподтеками на открытых участках кожи — что хозяин маленькой кондитерской лавки лишь смог беспомощно икнуть и тихо попытаться сползти в обморок под стойку. Но никто не позволил ему самоустраниться. Стив молча подхватил малохольного кондитера под руки, усадил на стул, похлопал по щекам и попросил четыре фунта клубничного мороженого и, искоса глянув на зевающего Брока, большой латте с ореховым сиропом и сливками. — Да, я помню, как ты пьёшь кофе, когда очень устал, — ответил он на незаданный вопрос, улыбнулся. Кондитер, видно поняв, что убивать и грабить его никто сегодня вечером не собирается, расстарался на максимум, и вскоре перед Баки стояло несколько контейнеров с мороженым, упаковка клубничного сиропа, а Броку чуть ли не в руки пихнули пинтовый стакан горячего дымящегося кофе. — Значит, всё-таки демон. — Стив сел напротив, устроив щит на соседнем столике. Брок в ответ оскалился. — А не похож? — Похож-похож, — поддакнул Баки, отправляя в рот изрядное количество сладкого лакомства. — И «Гидра», то, что говорил Николас, это правда? — Не знаю, о чем он тебе наврал, — Брок откинулся на плетёную спинку стула, сложил на груди руки, краем глаза наблюдая за притихшим в углу кондитером. — Большую часть времени в космосе проплавал. — Что амулет лишал тебя воли. — Правда. Стив скрипнул зубами, нахмурился, явно что-то для себя решая. Брок слишком хорошо знал это выражение лица, тревожную складку между бровями. Его Капитан нашёл себе нового врага, скорее всего, в самом себе, и теперь снова готов бросаться на амбразуру, прикрывая всех и вся своей грудью. — С тобой я трахался по своей воле, так что не надумывай. И влюбился в тебя я тоже сам, — Брок усмехнулся, видя как лицо Стива меняется от каждого сказанного слова, вспыхивает лихорадочным румянцем, как и в первый их раз. — Знай Пирс о моём светлом к тебе чувстве, не сидели бы мы так. Он умел пользоваться чужими слабостями и правильно отдавать приказы. Брок потёр шею. Даже оказавшись на воле, он всё ещё ощущал тяжесть рабского ошейника и, наверное, никогда не сможет забыть, каково это — терять себя, подчиняясь чужим приказам, заносить руку для удара по тому, кого действительно любишь. — Брок, — Стив накрыл его ладонь своей, сжал, делясь теплом, ощущением нужности, защищенности. — Ты мне нужен и Баки нужен, — решился наконец он, заговорил, рассказывая о своей жизни от рождения, от момента, когда осознал себя сам. Рассказывал о бесконечной гонке за знаниями, одобрением наставника, гордостью родителей, желанием прыгнуть выше головы, занять место, которое ему не положено. Рассказывал о ритуале, о правильно вычерченной на полу его комнаты гексаграмме, самостоятельно вычерченной, без тычков и уверений в безмозглости от наставника, о сладкой муке первого призыва, не ответить на который он не мог. Рассказал о холодной белой комнате, об экспериментах, приказах и «хозяевах». Глотнув напрочь остывший кофе, Брок замолчал. Баки доедал мороженое, Стив о чём-то усиленно думал, кондитер шуршал за прилавком, а Броку хотелось домой. Не думал он, что рассказывать, выворачивая душу наизнанку, одновременно и тяжело и просто. Он хотел рассказать, открыться ещё до всего этого идиотизма, но боялся тогда быть отвергнутым, боялся страха или презрения в глазах Стива. Время прошло. Многое с ними произошло с тех пор. Вот только страх, как выяснилось, никуда не делся. Он жил в самом темном уголке подсознания, подпитываться от сомнений, неуверенности, и ждал своего часа, чтобы сжать холодными пальцами глотку именно сейчас. Брок выбил из пачки сигарету, закурил, только бы не смотреть Стиву в глаза. — Домой, — велел Баки, сыто погладив себя по животу. — Вы карточки принимаете? Домой ввалились пихаясь локтями и посмеиваясь. Стив, как самый ответственный, подхватил щит и ушёл, разувшись, переодеваться, а Брок физически не мог отлипнуть от Баки, тиская его и слизывая с губ сладкое послевкусие клубничного мороженого. И пусть от них обоих на несколько метров несло гарью, рёбра неприятно болели и желудок нет-нет да напоминал о парочке не самых удачных падений, Брок отчаянно цеплялся за Баки, жался к нему, стараясь сквозь плотную кожу тактического костюма ощутить тепло, дотронуться до сердца. — Прямо тут? — хохотал тот, подставляясь ласкающим его рукам, открывая шею. — Я воняю. — Наплевать. Вытряхнув Баки из одежды, Брок втолкнул его в гостиную к дивану, глухо зарычал. Удивляться потёкшей не вовремя крыше не было никакого желания, перед глазами и так плыло, мутилось от одного вида раскинувшегося на кожаном монстре совершенно обнаженного любовника. Бухнувшись на колени, Брок с каким-то благоговейным трепетом коснулся фиолетовых синяков на ключицах, рёбрах. — Скажи, я красавец, — хохотал Баки, откидывая голову назад, дрожал бёдрами, поглядывая из-под ресниц. Ответить не было буквально никаких моральных сил. Брок дурел, сходил с ума от ощущения гладкой кожи под губами, от того, что чувствовал Баки теперь как самого себя, сам плавился вместе с ним, сгорал заживо, умирал и восставал из пепла, множась в отражении чувств друг друга. Брок не помнил, как они оказались в спальне. Вроде только мгновение назад сплетались телами, душами на кожаном диване — и вдруг краткий миг полёта, падение вниз на твёрдый удобный матрас. Не помнил, как в спальню проскользнул Стив, лишь накатившую, словно приливная волна, эйфорию, раскатавшую его по мелкой гальке, расщепившую на атомы, мельчайшие частицы. Не понимал, чьи руки, губы касались его, кого именно касался он сам, кого растягивал, вылизывал, заполнял собой, кто сжимался на его члене и чьи пальцы врывались в него, подготавливая для себя. Это сумасшествие, яркое, слепящее, закручивало сознание в тугую пружину, наслаивало ощущения, чувства, эмоции обоих его партнёров одно на другое, переплетало, расцвечивая мир невероятными красками, которые Брок и не чаял когда-нибудь увидеть. Но ему было не до красоты, не до гармоничности мира вокруг. Он смотрел на Стива и Баки и не мог насмотреться, не мог оторвать взгляда, не мог не касаться. Слишком они были идеальными, когда прикасались друг к другу, переплетали пальцы, когда Баки гнулся, выламывался в спине, подаваясь на член Брока, когда сам врывался в распятого на белых простынях, загнанно дышащего Стива, иступленно стонущего, вздрагивающего всем телом от каждого толчка. Они были едины. Одним совершенным организмом, собранным из разных, внешне никак не подходящих винтиков. Они жили в этот момент, дышали одним воздухом, функционировали слаженно. Даже сердца, и те бились в едином ритме, поймав его созвучие за одно малейшее касание. Они были друг у друга. — Охренеть, — выдохнул Баки, без сил повалившись на влажные простыни. — Поддерживаю. — Стив погладил его по бедру, удобно устроив голову на животе уже практически спящего Брока. — Да я не об этом. Я живой и у меня два Капитана Америка! Я трахаю сразу оба символа нации. Один для прессы и мировой общественности, — он поднял вверх бионическую руку и загнул палец. — Второй местный, для Квинса. — Господи, Баки. — А что? Я счастливейший из смертных! Брок мог только заржать. Вся его жизнь, с самого рождения, напоминала русские горки: кратковременные взлёты, головокружительные падения, мертвые петли, от которых хотелось только скулить, забившись в темный угол. А сейчас, вдруг обретя всё и сразу, Брок растерялся. То ни цента, то сразу доллар. — Брок, это твоё. Он вздрогнул от звука тихо звякнувшей цепочки, в недоумении глянул на Стива и… зажатый в его ладони амулет, красивое золотое украшение для непосвящённых и рабское клеймо, ошейник для любого не слишком сообразительного демона. — Ты уверен? — сипло переспросил Брок, не сводя взгляда с амулета. — Уверен, — Стив улыбнулся, подался вперёд ласково поцеловал. — Ты заслужил свободу. Или его лучше уничтожить? — Не знаю, — Брок качнул головой. — Уничтожишь — и я стану обычным человеком, без всех этих демонических штучек вроде клыков, крыльев и прыжков по крышам. Он оскалился. — И долголетия? — Я же говорю, стану обычным человеком. Со всеми вытекающими, — Брок пожал плечами. — Но это не страшно. Я готов был к этому, когда кольца вам отдавал, — он погладил живую ладонь сопящего в подушку Баки. — Но магия осталась при мне. Только контроль улучшился да дорога домой закрыта теперь навсегда. — Не жалеешь? — Нет, и никогда не буду! — выпалил Брок, дёрнул Стива, заваливая его на себя. — Вы лучшее, что могло со мной приключиться во всех мирах. — И я не жалею, — отозвался Стив, надел на шею Брока амулет и прижал золотой кругляш ладонью к его груди, там где билось сердце. — Никогда не пожалею. Брок зажмурился, готовый к светопреставлению, сверканию молнии за окном, вспыхнувшему из ниоткуда пламени, но в спальне было тихо. Баки сопел, обняв подушку, Стив тоже провалился в сон, уткнувшись носом в шею Броку. А он сам лежал, слепо пялясь в потолок, чувствуя, как жжёт кожу там, где лежит на груди амулет, словно вплавляясь в кости, врастая в грудную клетку, чтобы теперь точно никто не имел над ним власти, кроме этих двоих. Кожа на спине зудела, готовая вот-вот лопнуть, выпуская крылья, зубы смещались, меняя лицо. Но Брок не двигался, боясь потревожить сон своих супругов, потому как что такое личный минутный дискомфорт по сравнению с покоем самых дорогих людей? У него было всё: чёрная, чуть воспалённая татуировка на груди вместо золотого ярма, супруги, ради которых он готов пойти на всё, давшие ему не только крылья, но и смысл существовать, гнездо, не самые разумные «птенцы». Он был наконец действительно жив и счастлив.