Моя порнозвезда

Несколькими днями ранее

— Ты серьезно? Не-а, я не против, но ты серьезно? — Рома, что пару секунд назад лежал на диване, залипая в телефон, кинул его на ковер и сел. Зеленые глаза уставились на Олега, раздражая веселыми-издевательскими огоньками. — Серьёзно? — натянуто-колко протянул Рома, манерно приподняв бровь. — Да. Олег нахмурился, видя, как Ромины губы подрагивают — сдерживается, подавляя гиений смех. — Ой, отстань, — Олег обиженно — по-детски — надувает губы и отворачивается, складывает руки на груди. Олег думает: «Смейся-смейся. Не нужна мне твоя помощь, Роман Николаевич». Думает: «Как будто бы без тебя не справлюсь». Олег фыркает своим же мыслям, обиженно щурит глаза в телевизор, лишь бы не метаться взглядом по комнате. Опять какой-то шлак. Паренек в выворачивающей пафосной дизайнерской рвани, зеркальных очках, ослепляющих-бликующих даже через экран. Олег поводит головой, в горле першит от визгливого-завышенного автотюном голоса, губы брезгливо ломаются в презрении, когда он смотрит на вальяжную позу, с которой парень развалился на диване, окруженный девками — ластящимися-жмущимися — в кружевном белье, вызывающие, красивые, но с глазами пустыми. По одному взгляду на таких понятно становится, кто он. Ебливый заводила. Типичный для их субкультуры персонаж, полный дерьма — во всех его пониманиях, — полный сочащегося из всех дыр самолюбования. Олег ненавидел, когда Рома включал себе на фон музыкальный канал, словно ему не хватает безостановочного потока пиздежа от Олега, что уже битый час ходит из одной комнаты в другую, то с телефоном, то с блокнотом, зачеркивает-пишет. Олег говорит о туре, говорит о концерте, говорит о записи, о том, что нужно — и Рома обещал-обещал-обещал — свести трек. Он вздрагивает от неожиданности, когда чувствует чужие холодные пальцы под футболкой, на бёдрах, спине. Рома всегда ходил, невероятно тихо, по-кошачьи. — У тебя руки, как у мертвеца, — шипит Олег, дергается, выбираясь из ледяных объятий. Из головы выветриваются все обиды. Он поворачивается и берет Ромины руки в свои, подносит ко рту, начиная дышать на пальцы, стараясь согреть своим дыханием. Его, блять, действительно беспокоит то, что Рома вечно холодный как труп. Потому что это нихуя не нормально. Рома лишь улыбается, смотрит-щурится на Олега. Шевелит пальцами, потому что парень напротив, кажется, сейчас упадет в обморок — дыхалка у Олега ни к черту. Рома всегда смеялся над ним, что с его-то стажем курильщика, он не выдыхается дольше, чем солист, на что Олег, естественно, психовал. Олег часто психует. Роме нравятся эти сучьи повадки парня. А пьяный Олег, полный желания нарываться и капризничать, огрызаясь на любые слова Ромы, вызывает лишь улыбку. Рома кое-как выпутывает свои руки из крепкой хватки Олега, что не сдаваясь, все же пытается ухватить того за кончики пальцев. Когда дело доходит до здоровья Ромы, тот становится до боли трепетным-внимательным. Рому это успокаивало, но и бесило не меньше. Рома кричал: «Может, хватит, сыч кудрявый! Как же ты меня заебал! Я когда-нибудь заберу бутылки, вместе с вещами и с валю к хуям собачим!» И уходил — и Рома и Олег — злился, хлопал дверью. Уходил, но потом возвращался, потому что не мог по-другому. Как-то Олег отхватил нехилых пиздюлей за то, что выкинул новую упаковку ромкиных сигарет. Сначала, конечно же, в одних шортах и футболке пошел искать ее в сугробах, а потом стонал от размашистых ударов кожаным ремнем. Еще с неделю он проводил концерты, сдерживая болезненные стоны и бросая жалостливые взгляды на ухмыляющегося друга, ибо вся спина и задница были в красных рубцах и кровоподтеках. Роме не было жаль, может, чуть-чуть, потому что он знал, что Олег только кайф от этого ловит. — Только я в этом не собираюсь участвовать, — вновь шепчет Рома. — И не надо, — фыркает Олег, задирает голову, прищуривает глаза. — Я уже договорился с Петей. А ты как хочешь. Можешь накидаться и спустить все деньги на девок. Мне все равно. От этих слов у Ромы внутри появляется неприятное вязкое, словно ранняя недоспевшая хурма, чувство ревности. Рома сжимает зубы, играет желваками. А Олег смотрит на него с вызовом, слегка приподняв темные брови. Знает, что получит за дерзость, но только от одной мысли об этом в карих глазах начинают плясать чертята.

Сейчас

Ночной клуб находится в центре города. Бьющий в глаза яркой неоновой вывеской, разноцветными огнями окон, что многоглазым чудовищем смотрит на ночной Минск. Заманивающий скрытыми-сочащимися-кричащими из-за темных дверей ложью, страстями и пороками. Magic City. Внутри клуб оказывается достаточно большой, с высокими, подсвеченными сценами, на которых крутятся-танцуют девушки в коротких, притягивающих взгляд костюмах. Кисы-кисы-кисы манили мягкими лапками, извивались змеями в свете вспышек света, припадочных безэмоциональных конвульсий, на блестящих барных стойках, отполированных пилонах. Почти все столики были заняты грузными, потными мужиками и молодыми компаниями парней, пожирающими взглядами молоденьких девок, на своих коленях. На одном из круглых черных столиков стоит табличка с надписью «Зарезервировано». Но Рома, неспешно следуя за Олегом, галопным взглядом, осматривал бар, у которого на высоких кованых стульях, расплывалась-мелькала пьяная толпа. На втором этаже — длинный коридор, съемные комнаты, проходя которые, кажется, что попал в порно студию — уж больно громкими и неестественными были стоны-крики-вздохи, раздающиеся оттуда. В одной из таких «съемочных площадок» находилась своеобразная гримерка Олега. Рома успел увидеть лишь широкую кровать с витиеватой золотистой спинкой, которая растворялась в полумраке комнаты, после чего Олег, молча, не обернувшись, захлопнул перед ним дверь, чуть не прижав руку. Рома ошарашенно поморгал, скользя взглядом по темно-бордовой лаковой двери, а потом в сердцах пнув ее ногой, окатил Олега чернушным матом. Дело было даже не в том, что вторую ночь он спал, демонстративно отодвинувшись от Ромы, — его обида была заметна даже в мелочах. Когда утром Англичанин в своей бесшумной манере подкрался к ванной и облокотился на косяк двери, ощущая приятный освежающий мятный запах и смотря, как Олег смазывает лицо лосьоном после бритья, у него появилась надежда, что барьер между ними треснет, стоит лишь пересечься взглядом. Но встретил в отражение, лишь холодок карих глаз. Так бывало часто: они по своему ненавидели друг друга, могли не разговаривать часами, но стоило столкнуться, как тут же все обиды между ними, словно рукой снимало. Но с самого утра Олег ходил по квартире мрачной грозовой тучей, не смотрел и не разговаривал с Ромой, лишь кинул тихое «спасибо», когда тот поставил перед ним тарелку с яичницей. Рома уже минут двадцать сидел за столиком в зале, бессмысленно крутя в руках табличку резерва, оглаживал подрагивающими пальцами выгравированные буквы. — Черта с два тебя еще раз сюда пригласят, Олеж, — проговорил Англичанин, смотря на пустующую сцену. Он выжидающе стучит ногтями по темному лакированному дереву, выбивая какой-то ритм — Стук-стук стук — и сердце бьется в грудной клетке, в такт. Рома скучающе разглядывает инфарктно пляшущие блики света, которые отражаются в стакане со свинцовой жидкостью. Он берет его в руку и прижимает к виску. Кубики льда приятно холодят разгоряченную кожу. Особенно это стало к стати, когда он увидел вышедшего на сцену Олега. Рома повел плечами, удобней усаживаясь на стуле. Цепляется взглядом за клюквенно-багряный пиджак, облегающие черные джинсы, сквозь дырки, в которых белеют острые колени. Внутри всё, как-то смешалось, жаром, тяжелеет внизу живота. Рома кашлянул, закидывая ногу на ногу. Олег поет «Монетку», но не так, как обычно на концертах. Голос ласкает уши, сливаясь с протяжными клавишами синтезатора, на котором играет Клюев. Олегу бы исполнять блюз, а не подзаебавший всех рэп. Рома внимательно, с прищуром смотрит на Олега. В костюме цвета венозной крови и черной рубашке, своих темных очках, в стеклах которых мелькали красно-белые огоньки, он выглядел слишком притягательно. Разглядывает уставшее красивое лицо, то, как он поправляет очки, взмахивает рукой в такт музыки. Его расслабленный, с привычным растягиванием гласных голос позволяет не вникать в смысл песни, просто наслаждаясь ее звучанием. Таким приторно сладким, со жгучим ликерным послевкусием, от которого в висках стучит сердце. Но узкие черные штаны, которые, Рома к своему великому сожалению, он напялил именно сегодня, не позволяют расслабиться окончательно. Поэтому он кидает деньги в стакан и, лавируя меж столиков, идет по направлению лестницы. Поднимаясь, на полпути замирает, напрягаясь всем телом. Немигающим взглядом смотрит на сцену, сам не замечая, как от злости скребет ногтями по лаковому поручню. Одна из стриптизерш, что вышла на сцену для подтанцовки, прижалась к Олегу со спины. Скользит своими руками по спине парня, забираясь под пиджак, ластится об него, как кошка; тонкие пальцы с ярким маникюром порхают по плечам, рукам Олега, стараясь привлечь к себе внимание. Рома резко выдохнул. Какого черта Олег дает себя лапать, зная, что Рома скорее всего смотрит на него. Нет-нет, он точно это знает. Олег отступает от микрофона, вальяжно подхватывает девушку за талию, притягивая к себе, целует, смазывает красную помаду с губ своими, Англичанин готов собственноручно убить их обоих. Еще пару секунд он смотрел, как Олег лижется с этой «аристократической шлюхой» — он не любил стриптизерш, в особенности потому, что платить им приходилось много, а получаешь ты от этого нихуя. Легкодоступные девки на концертах куда интересней. Он вошел в комнату, хлопнув дверью, да так, что где-то за стенкой негромко вскрикнули, хотя, возможно, это совсем и не из-за этого. Перед глазами он все еще видел Олега с прообразом «милой-девочки-Саши» в красном, как и ее губы кружевном белье. Рома хватает первый попавшийся стакан и запускает его в стену, рычит, вздрагивая всем телом. Ревность никогда не была его лучшей чертой. Она раздражала, от нее трясло словно в припадке, а лоб покрывался испариной. Парень сел на кровать, нервно поглаживая-комкая пальцами багровое покрывало. — Ну, ничего, моя маленькая ебливая свинка, ты у меня еще попляшешь, — оскалился Рома, исподлобья смотря на дверь. *** — Ты нарываешься, — угрожающе произнёс Рома, смиряя его раздраженным взглядом, удивляясь тому, как моментально пересохло в горле, а еще тому, как парень в таком состоянии, вообще добрался до номера. Успевший уже где-то набраться Олег раздражает своей довольной-ослепительной, откровенно нелепой улыбкой, неподвижно пялится, сквозь проблески темных стеклышек очков. Пошатнувшись, он прижимается к стене, медленно стягивая с плеч пиджак, отбрасывая его к ногам Ромы. Но тот лишь склонил голову на бок, нервно играя желваками. — Я уже минут десять нарываюсь! — зайдясь смехом, развёл руками Олег. — Я уже откровенно заебался нарываться, знаешь ли? И что ты пялишься на меня? — капризно взвизгнув выдает Олег, скрещивая руки на груди, слегка наклоняя голову в бок, от чего выбившиеся пряди волос падают на лицо. — Сидел за столиком, разглядывал. Я тебе кто, шлюха, или как? — Или как, — усмехнулся Рома, скептически поднимая брови. Рома подается вперед, поднимаясь с кровати, тонкими длинными пальцами сбивает невидимые пылинки на пиджаке. Олег явно полон энергии и решителен выворачиваться змеей хлеще обычного, раздражая, нарываясь всем своим напускным бравированием. Но исправить это, по опыту Ромы, достаточно просто. Он подходит к парню, обходит со спины, жадно осматривая, словно лев загнанную добычу. — А сейчас послушай меня, — прошептал он парню на ухо, опаляя шею горячим дыханием. — У меня есть предложение. — Какое? — фыркает Олег, дергает головой-плечами, отстраняясь. Он пытается говорить спокойно, но голос предательски дрожит от предвкушения. Олег на показ, горделиво приподнимает подбородок, пальцами откидывая волосы с глаз. Дергается-отстраняется от роминых прикосновений. Ребячий протест. Хочет проверить, что будет за строптивость и вредность. Для него это развлечение. Прикинуться сукой и держать планку до последнего, и Рома это знает, Роме это нравится. Он знает, как Олег реагирует на ощущение чужой силы, как его начинает потряхивать, стоит Роме понизить голос, призывая, как цепного пса, прихватывая за кучерявые волосы. — Сыграем в монетку, — шепчет Рома, расплываясь в хищной похабной улыбке. Олег знает, что следует за ней, от чего по всему телу пробегают мурашки, а органы животе скручиваются от предвкушения, пляшут хоровод. Он облизывает пересохшие губы, краем глаза наблюдая за Ромой, что замер около него. — Если выпадет орел, то тебе повезло. Я сделаю тебе приятно. А если ре-ешка, — протягивает Рома, медлит, скользит рукой по груди парня, выше, к шее, слегка сжимая пальцами, притягивая к себе, говорит почти, касаясь губами шеи. — Я пристёгиваю тебя наручниками к кровати, и ты выполняешь любой мой приказ. Ты не сможешь остановить меня или съебаться. Рома говорит тихо, нарочито медленно, растягивая слова. С нескрываемым удовольствием наблюдая за реакцией Олега. Тот нервно сглатывает, вздрагивает. Он чувствует Ромины губы на своей шее, чувствует зубы, жадную хватку, чувствует восторг-трепет где-то в желудке. — Согласен, — с заминкой отвечает он, оказывается лицом у его лица. Глаза у Ромы бегающие, он медленно выдыхает сквозь зубы, улыбается-скалится довольно. Олег вдыхает сладковатый запах сигарет, что перебивается с терпким коньяком, что только сильнее бьет в кровь, распыляя. Рома, не прерывая зрительный контакт, достает из кармана джинс монетку и подкидывает. Резкий металлический звон бьет по ушам. Олег думает: «Хоть бы орёл» Думает: «Хоть бы решка-решка-решка» Он вздрагивает, распахивая глаза, когда секундный ступор прерывает щелчок наручников. Он тихо шипит, чувствуя, как кожу пережимает холодный металл. — Ну, что, Олежа? Ты вел себя пиздецки хуево эти несколько дней. Можешь уже выпустить свою внутреннюю шлюху, — Рома отступает, держит кончиками пальцев цепь наручников, утягивает Олега за собой на кровать. — Я хочу слышать, как ты будешь выкрикивать мое имя, умоляя о большем. Ты получше многих девок, что работают здесь. А главное — твои крики точно не будут фальшивыми. Пусть эти бляди поучиться у профессионала. Олег жмурится, дышит сдавленно, кожу холодит скользкое лоснящаяся покрывало. Он, сам того не замечая, словно выпадает из реальности на какое-то время. Обратно его возвращает лишь громкий хлопок. Олег моргает, дрожит всем телом. Его взгляд падает на Рому, который уже скинул с себя верхнюю одежду, оставаясь в боксерах, рассматривая Олега, склонив голову на бок. — Хули замер? — голос вязкий, низкий, прокуренный и пропитый, вибрирующий в горле. — Шевелись или тебя сразу по хребту ёбнуть, чтобы отрезвел, бухое мое уёбище? С Ромой, в руках которого находится ремень, лучше не спорить, хотя Олег и не собирается. Он встаёт на колени, утопает локтями в красной ткани. Дышит громко, напряжённо, порывисто, полуприкрытыми глазами наблюдая за подошедшим к нему парнем. Рома скользит пальцами по бедру, дрожащим ребрам, кончиками пальцев, оглаживает татуировки на плече. Рома занёс руку, помедлил пару секунд, с наслаждением смотря на дрожащего под ним Олега, и с приглушённым хлопком хлестанул его чуть ниже копчика. Олег вздрогнул всем телом, но промолчал, лишь закусил губу. Рома вновь занёс руку и решительно опустил ремень, порождая звуки хлопков, которые теперь раздавались с интервалом в несколько секунд. Рома выдерживал паузы, чтобы Олег прочувствовал каждый новый удар, и парень теперь не только вздрагивал всем телом, но и ёрзал, когда наказываемая часть уже практически не переставала гореть от обжигающей боли. Олег скулил и тихо вскрикивал, иной раз покрывая Рому матом, переходящем в дрожный-сдавленный стон, когда ремень вновь безжалостно обрушивался на его ягодицы. Рома бил сильно-резко-грубо. Выдыхал сквозь зубы, шипя, змеей. Его короткие паузы были достаточными, чтобы боль от предыдущего удара только начинала затихать, на момент нового. Все от спины, что блестела от пота, стекающего по ребрам, и ниже покрылось яркими, вспухающими полосками. После пяти минут Олег, не смущаясь, вскрикивает от каждого удара, широко-пошло открывая рот, жмурясь до звездочек на веках. Дрожащие пальцы тянут-мнут мокрую простынь, цепляются за Ромино колено, прося остановиться. Рома довольно морщится, слыша сдавленные вдохи-выдохи, скалится, показывает острые зубы. Большим пальцем стирает слезы, что стекают из глаз всхлипывающего парня. — Хороший мальчик, — шепчет Рома, отбрасывая ремень ближе к своим вещам. Поворачивает Олега на спину, отчего тот ёрзает, пытаясь уйти от обжигающих прикосновений покрывала к исполосованной спине. Сбивчиво выдыхает, когда вторая рука оказывается пристегнутой к железным прутьям кровати. — Не напрягайся ты так, — Рома садится между его ног, скользит холодными пальцами по ногам, к паху, отчего Олега пробивает дрожь. — Чего ты как целка в самом деле, Олеж? Спина саднит, он хотел было возразить, но возражать он попросту не может: когда чужие пальцы начинают исследовать его грудь, а поцелуи Ромы смещаются сперва на живот, а потом еще выше, вдоль плеча к боковой линии шеи, Олег совершенно по-женски закрывает глаза, выдыхает и растворяется в ощущениях. Желание отдавать, отдаваться жаром-пламенем, рвет грудную клетку, заставляя выгибаться от невыносимого удовольствия в ответ на самые простые прикосновения. — Р-Ро-ма, пожалуйста… — сипло выдыхает Олег. — «Рома, пожалуйста» что? — как ни в чем не бывало спрашивает Рома, останавливается, перед глазами мутно-дымно. Он смотрит покрасневшие щеки, на взгляд с поволокой, приоткрытый рот. — «Пожалуйста, прекрати» или «пожалуйста, продолжай»? — Рома… пожалуйста, сделай уже что-нибудь, пока у меня не расплавились мозги. Рома подается вперед, почти ложась на Олега, кусает его в шею, оставляя тут же вспухающие засосы, потом за мочку уха, выбивая сдавленный просящий стон. — А разве они у тебя были, Олежа? — язвит он. — Ты заебал, Рома. Умоляю, пожалуйста. Трахни ты уже, не тяни, — парень закидывает ноги ему на талию, притягивая-вжимаясь, чувствует опаляющий жар. Рома скалится, скользит нежно руками по бедрам, открытому животу, чтобы после — уже резче, глубже, не давая время привыкнуть к ощущениям, но Олег сам подаётся назад, принимая член в себя практически сразу до предела. Рома притягивает его к себе, целует мокро-страстно-пошло, постанывая прямо ему в рот. Парень дышит тяжело, сипло, чувствует, как по разгоряченной коже стекают струйки пота, стекают со лба, жгут глаза. — Бля, Олежек, расслабься, не сжимайся так, — шепчет Рома, касаясь губами уха, слегка прикусывая тонкую кожу. Тот вздрагивает под ним, постанывает, действительно расслабляется, давая возможность двигаться свободнее. — Жёстче, — выдыхает Олег, выгибаясь от следующего, буквально вбивающего в мягкий матрац, толчка. Теперь он откидывает голову, прикрывает глаза и, вцепившись в покрывало, стонет, почти срывая голос, пронзительно-ломко, лучше любых девок, что они ебали после концертов. Дергает закованными в наручники руками, шипит, от саднящей боли в запястьях. Ему хочется располосовать чужую спину короткими ногтями, оставляя ярко-красные полосы. Но лишь громко вскрикивает, когда Рома кусает его за шею, оставляя яркий след от зубов, и снова жёстко толкается, положив ладони на его бёдра и сильно сжимая. Он кусает кожу около ключиц почти до крови. -Блядь, — хрипит Рома. Он рычит, в очередной раз сильно, резко толкаясь, чтобы услышать стон, ласкающий уши получше, чем исполненная Олегом «Монетка». — Мне понравилось, как ты спел сегодня, — задыхаясь, озвучивает он свои мысли. Воздух нагрелся, кажется, даже зеркало будет запотевшим после их ухода. — Ч-что? — Олег явно не слушает его, а Рома и не собирается повторять. Лишь дергает на себя, усмехаясь, когда Олег болезненно стонет, пытаясь выбраться из натянувшихся наручников. — Но мне не понравилось, как ты лизался с этой ебаной шлюхой, — расширенные зрачки закрывают зеленую радужку, пульсируют, словно от наркотиков, а в темном омуте блестят злые огоньки. Он резким движением поворачивает Олега на живот, выкручивая сцепленные наручниками руки. Парень давится криком, пытаясь вернуться в обратное положение, но сильные руки удерживают его на месте, вдавливая в матрац. Рома нависает над ним, тут же входя полностью, прикусывая за загривок. Олег лишь сдавленно взвизгивает, голос тонет в смятых простынях. Рома довольно скалится, прижимается к взмокшей спине. И Олег закатывает глаза, у Олега голова кругом, у Олега перед глазами все мутно-вязкое, а из горла сдавленный хрип. — Чтобы я еще раз увидел, что тебя лапает какая-то сука! Он немного меняет угол, и Олег захлебывается воздухом жарким-влажным, скользит-цепляется дрожащими пальцами за витиеватую спинку кровати и еле сдерживая собственные блядские стоны. Рома низко стонет, шипит сквозь стиснутые зубы, жмется ближе. Олег скулит, прижимаясь к нему сильнее, голова кружится от близости, и от следующего толчка он кончает, выгибаясь. Рома кончает за ним, губы слегка подрагивают и из горла рык-стон. Упирается лбом в подрагивающую спину, тыкается носом в затылок, в шею, в лопатки, дышит резко, целует жарко-мокро. — Я помогу тебе перевернуться, — сипло говорит Рома, предупреждая, нежно поглаживая парня по подрагивающей спине. Кусает губы, обводя вспухшие красно-фиолетовые полосы, с крапинками лопнувших вен. Олег наконец-то выдыхает, дрожно-сбито, вытягивая затекшие руки. Дышит все так же быстро, но лицо достаточно расслабленное, с покрасневшими щеками, он криво улыбается, смотря за тем, как Рома снимает с него наручники. — - Блядство, — шипит он, касаясь кончиками пальцев покрасневших, исцарапанных запястий. С сожалением смотрит на содранную кожу. Совсем не похож на того Рому, что смотрел на Олега злыми, полными звериной похоти глазами, пару минут назад. Он аккуратно поцеловал израненные запястья парня, опуская их на смятое покрывало. Пальцами нежно гладит-путается в мокрых волосах. Ромины пальцы замирают на его щеке, едва-едва оглаживая кожу. Когда Рома собрал разбросанные по комнате вещи, сгрудив их на кресле, разноцветной кучей-месивом, то Олег уже тихо посапывал, свернувшись калачиком и подложив под голову руку. — Ты, че, отключился, слабак? — щерится Рома. Забирается под тяжелое одеяло, приобнимает парня за талию, прижимая к себе. Тянется пальцами к его волосам, убирает пару прядей за висок, ласково-трепетно. — Еще чего, мертвец, — сонно-невнятно бормочет Олег. — Спорим, ты отрубишься быстрей, — в своей манере, с вызовом добавляет он. — Господи, началось, — не выдержав, стонет Рома, закрывая ему рот рукой. — Заткнись уже. Будь уверен, на второй раунд меня еще хватит, а вот тебя… не думаю. Так что захлопни поддувало и спи, Олеж. Любимое имя он произносит с нежностью, мягко, контрастируя со сказанным ранее. Утыкается носом в его шею и довольно выдыхает. — Я люблю тебя, — хрипло, почти неслышно говорит Олег. Похоже, парень все же сорвал голос, что точно не пойдет в плюс для завтрашнего концерта. — Заткнись, — отвечает уже успевший задремать Рома, но, услышав жалостливый скулёж, сдается. — Ладно, блять. Хорошо. Окей. И я тебя.