Пылающая сталь

— Мама, я не могу ее взять, ты же знаешь. — Юнги вытянул руки в протестующем жесте. — Шуга, ты у меня один и я хочу, чтобы она была с тобой. Я люблю тебя больше всяких цветов на свете. — Мать практически насильно всунула горшок в руки Юнги. — Береги ее. — Нежно улыбнулась она. — Конечно.       Мин кое-как проснулся и понял, что у него жутко затекла шея. И руки. И поясница. И задн... В общем, от долгого сна в сидячем положении у парня болело все тело. С трудом, но через пару секунд ему удалось найти удобно положение и Юнги начал вспоминать только что приснившийся сон. Мин улыбнулся и стал более расслабленным. Впервые за эту неделю приснился не кошмар, а что-то приятное, он кинул взгляд на место рядом с собой. На мягкой обивке бордового сидения расположился горшок с прекраснейшей азалией. Она была удивительно красива. Крепкие корни переплетались между собой и, поднимаясь выше, переходили в аккуратно и бережно подстриженную листву. На деревце распустились удивительной красоты цветы. Розовые, с переходом в алую пятнистую сердцевину — они источали тонкий и ненавязчивый аромат, которым хотелось наслаждаться вечно.       Когда Мин сел в карету и она начала отъезжать от поместья, все его действия и мысли были направленны на маму. Он смотрел ей вслед, пока та совсем не исчезла за закрывающимися железными воротами. Только потом парень перевел взгляд вперед и, когда тот зацепился за бонсай и лежащее рядом с ним письмо с личной печатью его матери, поворачивать назад было поздно.       Азалии были любимыми цветами госпожи Ен. Как мама рассказала Юнги в письме, у его настоящего отца было несколько азалий в которые она впоследствии влюбилась как и в него самого. Азалию, даже одну, вырастить было очень сложно. Это нежное и прихотливое растение, которое требует много заботы или умирает. Ен была поражена, как у ее любимого получилось вырастить целых пять бонсаев этого дерева. У отца Юнги всегда все получалось хорошо, будто он обладал какой-то суперспособностью благодаря которой дело спорилось, цветы росли (девушки влюблялись.). В последнюю встречу Ен с возлюбленным, он подарил ей одну из своих азалий, будто предчувствуя скорую разлуку. Ей с большим трудом удалось сохранить ей жизнь, но потом она приноровилась ухаживать за растением, но больше, как бы не пыталась у нее не получилось вырастить новых азалий.       Юнги знает, каких трудов маме стоит ухаживать за бонсаем, так же знает, и поражается его красоте, но, несмотря на просыпающуюся любовь к азалиям, он никогда бы не взял на себя столь огромную ответственность (к тому же, парень попросту боялся, что она умрет, чего хотел меньше всего). Ен знала об этом, поэтому не передала Юнги цветок из рук в руки. Госпожа Ен в самом конце письма даже оставила наиподробнейшие указания по заботе о цветке, Мин на это лишь закатил глаза, но внутренне был безумно счастлив, ведь, если он знал все о растениях из своего зимнего сада и даже больше, то об уходе за азалиями — ровным счетом ничего.

***

      Юнги заботливо приобнимает горшок, чтобы тот ненароком не упал из-за сильной тряски, а свободной рукой безрезультатно пытается размять все еще жутко затекшую шею. Карета была в пути уже четвертый день. Парень мог отдохнуть только ночью, когда они останавливались в какой-нибудь более-менее приличной таверне — могли поесть и, наконец, поспать с удобством. Но последние сутки путь лежал через непроходимый лес, в котором не то что таверны — тропинок, по которым могла бы проехать карета, не было. Поэтому Юнги был до жути злым и уставшим, к тому же, почти неделю не переставая лил дождь. Дороги были размыты и кучер еле справлялся с управлением, копыта коней вязли в отвратительной серой грязи, и те бежали из последних сил. В этих лесах были залежи глины и от того грязь была затягивающей. Колеса застревали, карету мотало так, что она пару раз чуть не перевернулась. Парень готов был выйти хоть сейчас. Встать ногами в грязь и даже, может быть, увязнуть в болоте, что почти со сто процентной вероятностью находилось неподалеку. Лишь бы перестать чувствовать эту отвратительную тряску, от которой, того и гляди, оторвется голова и отобьется мягкое место. Юнги начало тошнить (из-за недосыпа или слабого вестибулярного аппарата, а может все вместе — решать вам) и он уже было хотел окрикнуть кучера, чтобы тот притормозил, но вдруг почувствовал, как карету начало заносить в сторону и она накренилась под опасным углом. Единственное, о чем подумал в тот момент Мин, что мама расстроиться, если ее любимая и единственная азалия повредиться. С этими мыслями, парень развернулся так, чтобы закрыть своим телом цветок, и зажмурил глаза. А дальше ничего. Темнота.       Когда Юнги очнулся, то подумал было, что-то был дурной сон и все повторяется вновь, потому что снова почувствовал ужасную ломоту во всем теле. Секунда. И он понимает, что что-то все же изменилось. Он стал на пробу ощупывать поверхность под руками. Мягко. И не только руке, все тело как будто окутано этой приятной мягкостью. Мин готов был лежать так вечность, ведь не смотря на боль в мышцах, было так удобно и клонило в сон, но любопытство не отпускало. Юнги стал смутно припоминать что же все-таки произошло. Вот он едет в катере и та, застряв в грязи, начинает заваливаться набок… Пусто. Дальше он ничего не может вспомнить. Похоже, карета все же упала, но парень не понимает одного — почему он сейчас лежит с удобствами, как он предполагает на кровати, а не валяется с разбитым черепом в луже своей же крови, в грязи, придавленный тяжестью кареты… Слишком уж много ужасов он себе навыдумывал от чего сердце ускорило ритм и в груде стало жарче. Как к слову и в комнате. Стоп. Что он там выдумал про разбитую голову? Похоже, что все-таки не выдумал. С трудом подняв руку к голове, парень прикоснулся к области над правым виском и зашипел от боли, судя по ощущениям, как руки, так и самой головы, рана была достаточно большая, но не глубокая — это радовало.       Чем больше времени проходило, тем больше Юнги одолевало любопытство и, попытавшись отогнать навалившуюся усталость, он все же начал открывать глаза, попутно услышав скрип двери. Перед взором было мутно и Мин не сразу сфокусировал зрение, на появившемся у его лица объекте. — Как же здесь тепло, давно я такого не ощущал… — еле разборчиво пробормотал «объект». И, на удивление приятным голосом, будто ромашки в покрытом утренней росой лесу (не судите Юнги, просто он и правда неосознанно помешан на цветах).       Кое-как все же сфокусировав зрение, Юнги смог различить черты лица перед собой, и, чтобы получше его рассмотреть, попытался приподняться на локтях. С ломотой в области груди и жгучей болью в правом плече, ему все же удалось это действие. Теперь угол обзора был шире и Мин увидел перед собой парня. На вид ему было около 12, но что-то подсказывало ему, что это совсем не так. У парня было удивленное, немного испуганное лицо, но через секунду оно стало просто заинтересованным. Черты лица парня были мягкими и нежными, но это не делало его женственным, а только подчеркивало юношескую хрупкость и невинность. Губы были пухлые и мягкие, (Юнги казалось, что должны быть мягкими) глаза были светло-карего оттенка, который у самой каемки радужки перетекал в серый. Казалось, будто стальной цвет всеми силами пытается поглотить всю яркость и живость взгляда. Волосы его были почти как глаза — основным цветом был красивый, как имбирное печенье цвет, но в некоторых местах пробивались серые пряди. Они не были похожи на седину, скорее, как будто до парня дотронулась Снежная Королева, и его волосы вмиг замерзли.       Несмотря на свою красоту, лицо парня было бледным, почти болезненным, но что-то подсказывало Мину, что мальчишка просто сильно замёрз (хотя в комнате, на удивление обоих, было почти жарко. Так что, пока Юнги разглядывал парня, успел стянуть одеяло до бедер). А может ему всё-таки подсказывало не чутье, а внешний вид юноши. Парень был укутан в, казалось, десятки одежд.       На его плечах покоился мягкий плед, под которым можно было различить толстый, но удобный сюртук, из рукавов которого выглядывали ещё одни рукава какой-то бежевой кофты. Пальцы были укромно спрятаны и даже чуть-чуть не выглядывали из вороха одежд. На ногах были плотные чёрные штаны, которые, как ни странно, подчеркивали стройность ног парня. Далее на нем были надеты толстые шерстяные носки. И в завершении к «модному» образу — тапочки со смешными помпончиками наверху. «Где он только их достал?!» — размышлял Юнги, но, тем не менее, как только он лицезрел этого парня четким взглядом, в его голове сразу вспыхнули белые лилии — чистые и непорочные, нежные и прекрасные, но очень стойкие. «Его цветок это лилии, несомненно» — непонятно от чего, ликовал в голове Юнги.       Пока Юнги изучал юношу, сам парень чувствовал лёгкое волнение и что-то непонятное в груди, что так и тянуло его подойти поближе, но в целях приличия, он все же поборол себя и решил не сокращать дистанцию. Через пару минут гляделок, ему и вовсе стало неловко от молчания, (Мин был слишком увлечен, чтобы это заметить) парень смутился и решил, что пора бы завязать разговор, а не стоять как дуб. — У... у.. тебя много ран.. их надо обработать, — неуверенно и смущенно начал было он.       Но тут дверь распахнулась и, чуть было, не пришибла самого парня, что до сих пор стоял у входа. В проеме показался розовощекий, пухленький и с очаровательными рыжими усами мужчина, на вид ему было лет 40, но по первому впечатлению от его поведения — не больше 20. Он весело улыбался, от чего глаза почти пропали и дышал тяжело, будто бежал сюда с другого конца города. Щеки были красные от проступающего с каждой секундой все больше румянца.       Мужчина, заметил испуганный взгляд юноши, которого чуть не пришиб и радости у него поубавилось. Он виновато и, немного испуганно, посмотрел на парня. — Ох, прости Чимин~а, я не знал, что ты здесь. Прости меня, ради бога, я не хотел.       «А вот он похож на мак, не только белый, но и красный и желтый...» — крутилось в голове Мина. — Все хорошо, не волнуйся, пап. — Чимин прочистил горло и с облегченной улыбкой посмотрел на отца.       До, все ещё, немного мутного разума Юнги, немного трудно доходила информация, но, пока эти двое любезничали, он все же смог сообразить: этот пухлый и чудной мужчина — его дядя Пак Бину, а эта красивая лилия этот парнишка — его двоюродный брат Пак Чимин.       Отлично, пазл стал складываться. Неясно только одно — как всё-таки он сюда попал и… почему лежит в спальной рубашке и штанах. Погодите. Юнги потер ногой об ногу — (хоть они были здоровы и не отдавали ноющей болью) носочки, на его ногах гребаные носочки. Ладно, не такие уж они и гребаные, а вполне себе мягкие и… уютные. — Уф, и жарко же здесь у вас. Чимин, я, конечно, понимаю, что ты постоянно мерзнешь, но не стоит жарить нашего гостя, — Бину широко улыбнулся Мину. — Я ничего не делал. Я сам зашел сюда минуту назад, чтобы посмотреть, не очнулся ли Юнги. К тому же, здесь на удивление тепло, у меня даже на секунду перестали мерзнуть ноги. — задумчиво, скорее, для себя произнес Чимин. — Ты достань все необходимое из аптечки, а я пока, уж извини, открою окно. Негоже спечь любимого племянника в первый же день, как тот приехал. — Пак снова повернулся к Мину и подмигнул.       Достав все медикаменты для обработки ран, Чимин присел на кровати и вопросительно посмотрел на Мина. Юнги кивнул головой, не в силах совершить более ни одного движения — все же, раны оказались серьёзнее, чем он предполагал.       Чимин аккуратно взял руку Юнги и, заката рукав рубашки, стал обрабатывать рану. — Как я здесь оказался, и что произошло? — сиплым и немного тихим, от долгого сна голосом, наконец, спросил парень. — Когда твоя карета почти подъезжала к поместью моего отца, то кучер не справился с управлением и её занесло. Лесничий, что был неподалёку, услышал ржание лошадей и пошёл на шум, когда он увидел перевёрнутую карету, то немедленно доложил об этом нам. — Хм, неужели ему было до этого дело, к тому же, почему именно вам? Здесь разве нет других поместий? — уже более -менее бодрым голосом стал спрашивать Юн. — Сам понимаешь — простые люди на каретах не разъезжают, тем более в такую ужасную погоду. Значит, дело было срочное, а поместье моего отца единственное на много миль к югу. да и к востоку, и к северу… В общем, оно тут одно. Поэтому лесничий и поторопился сообщить нам. И вот. Ты, весь в крови и грязи — доставлен в поместье.       Юнги открыл рот, чтобы спросить, почему парнишка все время повторяет «поместье моего отца», а не говорит, что оно и его тоже. Ведь, по сути, Чимин единственный наследник и все это достанется ему после совершеннолетия. Но тот отвлек его, начав спускаться руками ниже.       Чимин, закончив обрабатывать большую рану на руке, хотел было поднять Мину рубашку, но тот остановил его руку своей. — Стой, ты чего? — опасливо спросил парень, будто ребёнок, которого ведут к дантисту. — Не будь ребёнком, надо обработать все раны. — Чимин нехотя убрал руку Юнги со своей. Никогда ещё ничья рука не приносила столько спокойствия и тепла, его будто окунули в расслабляющую ванну…       Отбросив эти мысли, Пак принялся обрабатывать большую ссадину на левом боку Мина. Парню пришлось перегнуться через его живот, чтобы достать до раны. Так как Юнги нельзя было поворачиваться на правый бок из-за больной руки, это был единственный выход.       И снова Чимина обдало теплом, оно будто шло изнутри парня. Пак, даже было подумал, нет ли у Мина температуры. — Ты хорошо себя чувствуешь? Голова не болит? — Чимин устремил взгляд снизу вверх прямо на Юнги. — Не считая дикой пульсации разрывающей правую части моего черепа — не болит, — саркастично ухмыльнулся парень.       Все то время, которое Чимин обрабатывал рану парня на животе, тот не отрывал от него взгляда. Мину казалось, что он маленький ребёнок и что мама обрабатывает ему содранные коленки и легко дует на нах, чтобы не щипало. Этот парнишка, вызывает в Юнги непонятное чувство ностальгии и комфорта, хоть и руки у него просто ледяные. Когда Чимин коснулся ими живота Юнги, поднимая рубашку, по нему прошелся табун мурашек «возможно ли вообще физически имеет настолько холодные руки?» — ужаснулся тогда парень. И внутри него загорелось маленькое настойчивое желание отогреть эти ледышки. — Если ты хочешь спросить, нет ли у меня температуры, то ее нет. Нормальная температура моего тела 37,6 градусов. Так было всегда. — Оу, весьма необычно. Никогда не встречал таких людей, как ты. Я тебе даже завидую — наверное, ты никогда не мерзнешь.       Юнги хотел было, что-то ответить, но через секунду уже передумал.       Когда с животом было покончено, Чимин опустил рубашку, ещё раз ненароком задержав руку на теплом теле парня (вы же знаете, как тяжело убрать руку из-под горячей воды, если она замерзла). Когда холод рук все же пробил броню минова тела в 37,6 градусов, он втянул живот, и тело стало покрываться мурашками. — Прости… — отдернув руку, сказал Чим. — Только прошу, не начни носить ещё и рукавицы. — С большой долей иронии проговорил Юнги, не двузначно обратив внимание на ноги парня. — Я не виноват, что в мире так жутко холодно, — пробурчал, чуть краснея Пак.       Юнги с радостью отметил, что румянец, куда лучше смотрится на лице Чимина, чем бледность. — Все! — гордо отчеканил Чимин, наконец, закончив обрабатывать рану на боку и, уже было хотел сбежать, но Юнги остановил его. — Так и оставишь меня «выздоравливать» с дырой в голове? — подняв правую бровь, спросил Юн.       Парень развернулся и, отведя взгляд, направился обратно к кровати. — Ну что, детишки, вы закончили? — с большей осторожностью, чем в прошлый раз, открыл дверь в комнату, незаметно для обоих исчезнувший из нее в ходе лечения Бину. — Почти, осталась одна маленькая неприятность, — безобидно проговорил Чимин, но вопреки своему сладкому голосу чуть надавил ваткой в антисептике на рану. Юнги несильно зашипел. — Отлично! Я распорядился, чтобы Юнги приготовили ужин. Ты, наверное, давно ничего не ел. Тем более, растущему организму, особенно во время болезни, нужно много кушать. Да и нам пора бы поесть и оставить Юнги отдыхать. — Хорошо пап, можешь начать трапезу без меня? Я закончу обрабатывать рану и приду. — Ладно, Мини, — Бину повернулся к Мину — Я распоряжусь, чтобы ужин принесли в комнату, незачем лишний раз тревожить раны.       Когда Пак старший вышел из комнаты, Чимин вернулся к делу. Оставшееся время они провели в тишине. Чимин — увлеченно и аккуратно обрабатывая рану, отмечая, что у Юнги горячая и очень приятная, бархатная на ощупь кожа. Юнги — разглядывая до невозможности близкий профиль младшего, оценивая черноту его ресниц, мраморность кожи и до невозможного милый, все еще не сходящих со щек, румянец.       Наконец, полностью закончив все процедуры, Чимин сложил все средства в коробку и, взяв ее в руки, поднялся с кровати. — А теперь отдыхай, ты много пережил за эту неделю, а в особенности, за этот день. — Чимин направился к двери и, в последний раз повернувшись, тихо проговорил — Спокойной ночи, Юнги. — Спокойной ночи, — в полголоса, проговорил Мин, когда дверь за младшим уже закрылась.       Неделя и правда выдалась очень тяжелой и Юнги, забив на ужин, закрывает мгновенно потяжелевшие веки. Наконец-то он поспит на мягкой кровати в пахнущей вишневыми деревьями комнате, а не в затхлой каморке таверны с каменными матрасами на кроватях (а что еще можно надеяться найти в лесу). Мин легко проваливается в сон с надеждой на лучшее, когда проснется. Несмотря на то незначительное количество времени, которое Юнги знает этих двоих, он уверен, что его дядя и брат — хорошие и светлые люди. Они напоминают ему маму, особенно Бину, этой своей беззаботностью, а Чимин… есть в нем что-то загадочное, но Юнги уверен, что совсем скоро во всем разберется. А сейчас ему надо поспать.