Я тебя....

На кухне было темно. Женщина за столом грызла ноготь, выпуская клубы сигаретного дыма в потолок, внимательно разглядывая сидящего перед ней задумчивого опера. Лесников смотрел куда угодно, только не в глаза другу. Пугало ли его то, что Настя только что поведала ему о нем же? Психологические портреты — его «конек». Но тут именно она дала тот недостающий кусочек пазла, который перевернул его устоявшуюся, непонятную и густую, как клубок дыма, жизнь. Пугало, да еще как. Они успели поговорить о работе, и теперь ее ничто не останавливало, чтобы задать вопрос в лоб. Грустная ухмылка скользнула по безжизненно побелевшим губам. Он, как побитый щенок, посмотрел на Настю и потянулся за сигаретой, выпуская едкий дым в потолок и, впервые в жизни, закашлявшись, придвинул стул ближе к стулу Каменской, уткнулся лбом ей в плечо. Плечо было теплым и настолько женским, что захотелось разрыдаться. Как в плечо матери. Чтобы успокоила и защитила. — Сложно начать, Миш? Голос был спокоен. Настя его не торопила. И, самое главное, не осуждала. — Сложно не начать… Сложно принять, что никто не осуждает и не выгоняет прочь. — Когда у вас это началось? Действительно — когда? Он не мог ответить на этот вопрос, потому что сам не знал ответа. Как-то медленно и постепенно они притирались друг к другу, вместе готовили ужин, если нужно было думать долго и нудно над делом, вместе переглядывались, с какими-то заинтересованно-ненавязчивыми улыбочками, вместе в первый же день «проверяли» ее, Каменскую, и вместе, уже не сговариваясь, впервые рванули к друг другу, приперев к стенке. Он помнил их первый поцелуй. Хотя, в нем было больше жестокости, чем нежности. В тот день, кажется, кто-то с кем-то флиртовал из задержанных девиц слегка не легкого поведения, и, видимо, сдали нервы. У обоих сразу. До близости тогда не дошло — они слишком быстро отпрянули друг от друга, а потом почти неделю делали вид, что ничего не было. Но оба, опуская глаза на бумаги на столе, ловили взгляд напротив. Изучающий. Призывный. Обиженный. — Скорее всего, когда начали вместе работать под началом Колобка. Ну, ты сама знаешь, как незнакомые люди к друг другу присматриваются. Недомолвки, ужимки, стрельнутая сигарета, первая чашка кофе, первая стопка… А значит, уже давно. если бы мне кто сказал, что в скором времени я буду надеяться, что на меня обратит внимание мужик, я бы этого шутника… Каменская стянула с его волос резинку, растрепав прическу. Точнее, хвост из зализанных волос. Массаж головы успокаивал. А уж сигарета — тем более. Недокуренную сигарету он затушил в пепельнице, уносясь мыслями куда-то далеко. И поэтому следующий вопрос застал его врасплох. — Вы хорошо разделяете личное и рабочее время. В тот раз, когда я вас застала… ты не выглядел удивленным. Или смущенным. Почему? Догадывался, что я скоро узнаю? Перед тем как ответить, Миша отодвинулся и мотнул головой в сторону комнаты. Он хотел сейчас лишь одного. Вытянувшись на диване, он положил голову на колени Каменской и прикрыл глаза, отдаваясь во власть ощущениям. Пальцы женщины скользили по его волосам, отвлекая от проблем. — Так как мне абсолютно плевать, как и с кем проводит время Коротков, когда он не со мной, то и со своем стороны я делаю все тоже самое, по отношению к себе. Когда мы вместе в том смысле, что совсем вместе — для меня это такое же чувство ощущения нужности, как и с девушкой. Я думал, как скоро ты догадаешься, что нас, с Юркой, связывает не только работа и дружба? Судя по твоему взгляду, тогда, ты догадалась. Значит, я мог расслабиться. — Ах ты чертенок, — Настя улыбнулась и чуть дернув за пряди волос, заставив Мишу скорчить обиженную гримасу и пожать плечами, насколько это вообще возможно в таком положении. — А что произошло сегодня, что ты появился на моем пороге с бутылкой водки? Кстати, пить-то ее будешь? — Да зачем пить… Легче мне точно не станет. Вот представьте, Настасья Пална: лежим мы с ним на диване в кабинете. Я прижимаюсь спиной к его груди, держу сигарету. Мы курим по очереди, потому что за второй мне лень тянуться. И я говорю, что жить без него не могу. Так оно и есть, если честно. А он раздраженно хмурится, отодвигается и встает. У него прямая спина, и в темноте он почти светится. Я не могу отвести взгляд. Я любуюсь. И не замечаю, что он одевается. И когда рубашка скрывает то, чем я любуюсь, он говорит, что женат. И у него есть любовница. А мне-то что с этого? — Тебе обидно, что Юра не сказал ничего про тебя? Каменская понимает. Каменская кладет ладонь под сердце, переплетая свои пальцы с его. Немая поддержка. — Он никогда не скажет мне этих слов. Уж я его изучил за долгое время. Мне скорее грустно. Ну, кто я? Коллега по работе. И любовник. Причем, не совсем постоянный. На третью роль сойду… Что-то я раскис. Прости меня, Настя, за этот сумбур. Он попытался встать, но женщина не позволила. И он пришел в себя, когда уже уткнулся лбом в ее плечо. Слез не было. Ровно как и учащенного дыхания, если бы эти слезы пришлось сдерживать. Ничего. Просто ничего. Лесников кусал губы, глядя невидящими глазами в стену, бережно сжимая Настю в объятиях. Он рассказал — ему стало легче. Правда, осадок от того, что он ничего не изменит — остался. Их, таких обнимающихся, застал Чистяков. О чем они переглядывались — было непонятно, но через пару минут в его ладонь уже просочился стакан с водкой и легкой закусью. Домой его не отпустили. Поэтому, похмелье он встретил на кухне Каменской, лежа на раскладушке, и глядя в белый, чистый потолок. Он был ей благодарен, что впустила и выслушала, и Чистякову, который дал весьма ценный совет — не увлекаться, пока человек не поймет, что он — нужнее всех. подождем, так сказать. Он никуда не торопится. Пока что.