Гори оно огнем.

      Мы окольцованы словно влюбленные. Но не одинаковыми железками, пережимающими пальцы. Нас замкнула в единый круг кровеносная система. Что же может быть романтичнее, а, Джоджо? Тебя больше нет, ты мертв. Я уничтожил тебя как и решил сделать, едва узнал о тебе. Но все таки, одновременно, ты все ещё есть. И это так странно. Поддерживать твою «жизнь» своей «жизнью». Выживать, воевать, держаться только для того, чтобы не дать НАМ умереть.       В какой-то степени это звучит даже слишком хорошо. А в какой-то почти отвратительно.       Привязываться к вещам или другим людям попросту нет смысла. Но порой мне кажется, что привязаться к тебе не было такой уж отвратительной идеей. Ты знаешь?       Эния лезет в мои дела, как обычно, как и все прочие, наивно полагая, что может иметь хоть какое-то место в моей жизни. Будь у меня почта, она копалась бы и в ней, даже зная, что будет жестоко наказана. Она ищет, чем задобрить меня, чем подкупить, чем подмазаться, будто мерзкая торговка на рынке не догадываясь об одном.       О том, что сильнее молнии в шторм, том, что горячее магмы под землей. О ТОМ, том одном, что тревожит мое сердце ночью. Пусть это и лишь воспоминание. Мое особенное и слишком личное, чтобы хоть раз прозвучать, облетая мир и свет полушепотом. Как листок, забытый между книжными страницами.       Ты помнишь это, Джоджо? Тот день, когда я убил Дэнни, чтобы отомстить тебя за твои удары, оставившие на моем лице некрасивые лиловые следы. Да, ты довел меня до слез, дав отпор в той драке, но Джоджо. Больнее чем мне, получить удар по лицу, было больно тебе, когда ты узнал о смерти шавки, которую считал своим другом. «Дэнни-Дэнни-Дэнни» - ты повторял это имя сотни раз, закутавшись в одеяло и беззвучно рыдая. Моя месть была слишком меткой. Твое сердце было ранено и потеряло какую-то свою часть и знаешь. Сидя за стеной и ожидая момента твоей слабости, я решил изменить свои планы, отложив нож.       «После нашей драки, будет достаточно опрометчиво убивать его. Все таки, могут подумать и на меня», - так я для себя это оправдал. Настоящей же причиной было другое. Нечто. Которое я до сих пор не могу объяснить, ведь любви не существует...       Но оказываясь в твоей комнате далеко за полночь, когда ты, обессилев, уснул. Прокрадываясь вдоль тяжелых бархатных штор к твоей кровати, купающейся в лунном свете, я был готов поклясться, что чувствовал нечто особенное. Слишком приторное, будто в хороший ром добавили орехового варенья. Нечто, что заставило меня склониться над твоим мраморным юношеским лицом, чуть опухшим от слез. Над искусанными трепещущими губами, оказавшимися слишком шершавыми на ощупь.       Можно ли объяснить это? Целуя тебя, пусть и на мгновение, но я закрыл глаза, позволяя себе отдаться единому ощущению восторга, отразившемуся глубоко внутри меня.

Т р е п е т н ы й — п о ц е л у й

      З а п р е т н ы й — с большой буквы «З». Я сам решил, что уничтожу тебя как препятствие на своем пути, едва узнал о тебе. Я самолично говорил о презрении и охладил свою кровь, превращая её в подобие замерзшей реки. Так почему?       Почему сейчас ледяное тело вампира горит огнем и плавится как воск, разрешая такой знакомой крови мчаться по венам в мой собственный мозг. И почему в ту самую ночь, едва я отпрянул от твоих губ, ты слабо простонал мое имя, хмурясь во сне.       Мы не связны железками, пережимающими безыменные пальцы. У нас не было ночи, в которую мы бы делили одно ложе. Не было дня, когда обменялись бы поцелуем, как влюбленные. Но Джоджо, в моей трагедии ты занимаешь слишком значимую роль.       Единственный враг, первый и последний признанный мной как равный и которого теперь я могу увидеть лишь в зеркале.       Быть может, я бы желал, повернуть время вспять и остановить, на том самом мгновении, когда глаза в глаза и когда...       Гори оно огнем. Дио Брандо.