— Daddy, I wanna milk too

— Папочка, я хочу кушать! — Папочка, у меня болит животик! — Папочка, моя любимая игрушка снова сломалась! — Папочка, Сынге снова наделал делишек в подгузники! — Папочка— — ЧОН, ЧТОБ ТЕБЯ ЧЁРТ ПОБРАЛ, ЧОНГУК!!! Неожиданно юноше прямо в лицо прилетело мокрое голубое полотенце, и, пока тот не успел очухаться и понять, что вообще здесь происходит, погас экран телевизора, переставая едва слышно гудеть, да и вообще подавать хоть какие-нибудь признаки жизни. Спустя пару секунд (видимо, именно столько понадобилось времени для осознания произошедшего) на всю комнату раздался умирающий вопль какого-то доныне неизвестного животного вместе с громким протяжным «НЕ-Е-Е-Е-ЕТ», полным боли и разочарования в жизни. — Я СТОЛЬКО МЕСЯЦЕВ ТРУДИЛСЯ, ГОТОВИЛСЯ, ПОТРАТИЛ ОГРОМНОЕ КОЛИЧЕСТВО РЕСУРСОВ, Я ДАЖЕ ДЕНЬГИ ВЛИЛ В ЭТУ ИГРУ, ЧТОБЫ НАКОНЕЦ-ТО СРАЗИТЬСЯ С ЭТИМ БОССОМ, А ТЫ МНЕ ВСЁ ИСПОРТИЛ, ДА ЧТО ТАМ, ТЫ МНЕ ВСЮ ЖИЗНЬ СЛОМАЛ, ГРЁБАНЫЙ МИН ЮНГИ!!! — НЕ ВЫРАЖАЙСЯ ПРИ ДЕТЯХ И НЕ ОРИ НА МЕНЯ, А ВООБЩЕ, НЕ ОХУЕЛ ЛИ ТЫ, ДОРОГОЙ МО— — Папочки, а вы почему кричите? Снова что-то не поделили? Вы своими криками Сынге разбудили, и теперь я не могу укачать его обратно. На пороге гостиной стоял темноволосый мальчик в синей пижаме и сонно потирал кулачком никак не открывающиеся глаза, пытаясь проснуться окончательно и отогнать сонливость, что так бессовестно продолжала лезть. Малыш непонимающе смотрел на двух так и застывших в одном положении парней, один из которых уже даже угрожающе занёс половник над другим с явно не благими намерениями, и машинально прижимал плюшевого розового зайчика — любимую игрушку — ближе к себе. Первым очнулся тот, который уже собирался огреть кухонной утварью второго, и, отложив ненужный сейчас предмет на диван, тут же подскочил к малышу, выглядя действительно взволнованным. — Чонги, куколка моя, мы тебя разбудили? А как там Сынге? Он не плачет? Пойдём вместе уложим твоего братика обратно спатки, а потом мы с папочкой Гуки уложим и тебя. — Я не думаю, что братика теперь будет так просто заставить спать заново. Кажется, Сынге хочет кушать, но я не уверен. Пока юноша разговаривал с малышом, Чонгук сидел на полу, так и не убрав из рук джойстик, и любовался представшей его взору милейшей картиной: Юнги, одетый в ярко-розовый фартук и с завязанными в маленький хвост на макушке смоляными волосами, сидел на корточках перед мальчиком, чтобы быть вровень с ним и смотреть тому прямо в глаза, и беззаботно общался с сыном, поглаживая того по непослушным каштановым волосам и искренне тепло улыбаясь, выглядя действительно счастливым. Старший, конечно, никогда не скрывал того, как сильно счастлив благодаря тому, что теперь у него есть своя собственная семья, но именно в такие моменты он буквально светился от переполняющих его чувств, словно маленькое солнышко. А так и было. Юнги — персональное маленькое солнышко младшего, освещающее каждый день одним только своим существованием. Из мыслей парня выдернул Чонги, стоявший рядом и дёргавший руками за рукав чёрной оверсайз толстовки, уже заранее сделав милую мордочку, которая означала, что малыш обязательно что-нибудь будет просить. И ведь знал хитрый проказник, что после такого ему просто невозможно отказать. — Папочка Гуки, ты же понесёшь меня на ручках до спальни? Ты так давно этого не делал, я уже соскучился! — на этой фразе на Чона устремилась пара тёмных глаз, буквально умоляющая отца выполнить небольшую просьбу. — Конечно, солнце моё, ещё спрашиваешь. Но сначала я должен задобрить нашего ворчливого котика папочку Юн-и, ты ведь не против? В следующий момент Чонгук уже оказался рядом с надутым, отвернувшимся в сторону парнем и аккуратно приобнял за хрупкую талию, прижавшись вплотную со спины и опаляя горячим дыханием ухо, делая это нарочно, ведь за всё время проживания вместе отлично запомнил все чувствительные места старшего. Почувствовав слабый, но достаточно ощутимый толчок в бок и недовольное шипение с тихим «Чонги смотрит на нас, а ему всего 5, так что немедленно прекрати!», парень хрипло усмехнулся и чуть отстранился всего на несколько секунд, только чтобы попросить сына отвернуться и закрыть глаза ненадолго, пока взрослые «разговаривают», после чего убедившись, что его послушались и действительно не подсматривают, прижался обратно к Юнги и начал короткими поцелуями покрывать оголённую шею, тем самым окончательно добивая Мина, потому как шея была самой чувствительной эрогенной зоной, после чего тут же почувствовал, как старший под таким напором расслабился и обмяк в чужих руках, что означало полную капитуляцию. Напоследок Чонгук чмокнул резко смутившегося парня в порозовевшие щёчки, которые окончательно подтверждали, что ему удалось растопить лёд в сердце, и уже спустя несколько секунд комнату заполнил заливистый детский смех — младший посадил Чонги к себе на шею и так и катал того на себе, воображая, что он огромный пассажирский самолёт, в котором главный и единственный пассажир — его малыш. Наблюдая за всем этим действом, Юнги еле-еле сдерживал широкую кошачью улыбку, облокотившись плечом о косяк двери. Резко вспомнив об одном важном деле, он, скрепя сердце, прервал всё веселье, хоть и обожал наблюдать за своей резвящейся семьёй. — Так, ладно, нам ещё нужно покормить и уложить Сынге. Гук-а, пойди в детскую и попробуй укачать его, а я пока приготовлю смесь для него и вернусь к вам. Справишься? — Эй, не забывай, что я вообще-то тоже отец и вместе с тобой всегда всё делал, так что я всё умею и знаю! Ну что, — на этом моменте слегка обиженный Чонгук поднял голову на Чонги, — полетели спасать твоего братика? — и, полностью игнорируя старшего и раскрыв руки, словно крылья самолёта, неспешно «полетел» в детскую под довольный смех сына. Юнги же, тоже не теряя ни секунды, снял с себя милый (по мнению всех Чонов вместе взятых) фартук и распустил непослушные волосы, взъерошив их и зачесав порядком отросшую чёлку назад, чтобы та не мешалась, после чего предельно аккуратно всё сложил на край дивана, повидавшего уже многое за совместную жизнь пары, если вообще не всю жизнь и все её «прелести», и ушёл на кухню готовить детскую смесь для самого младшего члена семьи, искренне надеясь, что Чонгуку хватит его пяти с небольшим хвостиком лет опыта в качестве отца и он сможет хотя бы успокоить Сынге, а там уже бутылочка с тёплым молочком и заботливые умелые руки сделают своё дело.

***

— Папочка Юн-и, а что это в бутылочке? — Это детская смесь, малыш. — Папочка, я хочу молочко! — Нет, тебе нельзя, ты уже вырос с такого. — Я что, тоже когда-то был таким маленьким, как Сынге? — Да, и даже ещё меньше, котёнок. — Не верю, папочка меня обманывает! Чонги, стоя прямо за спиной отца, недоверчиво косился на юношу, который в это время сидел и кормил малыша из бутылочки, капризничающего и никак не хотевшего нормально покушать, и постоянно дёргал того за плечо, почему-то в упор не замечая, как обычно достаточно сдержанный и спокойный папа уже с трудом сдерживался, чтобы не накричать на непоседливого сына, мешавшего процессу и без того трудной кормёжки. Благо Чонгук вовремя понял, что нервы любимого уже на пределе и вот-вот сдадут, потому немедля подскочил с кровати, параллельно чмокнув в щеку уже едва ли не багрового Юнги, и взял на ручки совсем ничего не понимающего сына, переключая всё внимание Чонги на себя и давая старшему несколько спокойных минут. И это, на удивление, действительно сработало — чересчур шумный малыш сразу же забыл о всех тех вопросах, которыми хотел буквально «завалить» папу, и, протянув ручки к ярко-малиновым волосам Чонгука, начал с ними незамысловато играться, по-детски искренне смеясь и довольно хлопая в маленькие ладошки. Уже через несколько минут Юнги аккуратно, максимально стараясь не шуметь, встал с постели, сморщив нос от неприятных покалываний в затёкших от неудобной позы ногах, и бережно положил уже сладко спящего и посасывающего собственный же палец Сынге в колыбельку, включая её на один из доступных режимов и наконец-то облегчённо выдыхая, наблюдая за тем, как ребёнок сразу же начал мило улыбаться от плавных покачиваний, засыпая. Юнги, наверное, так бы и продолжал любоваться спящим малышом, но неожиданное, почти невесомое прикосновение к талии заставило парня встрепенуться и слегка испуганно обернуться назад. Быстро поняв, что это всего лишь Чонгук, старший моментально расслабился в родных объятиях, всем корпусом опираясь о грудь парня и устало прикрывая глаза. Резко вспомнив о том, что парень вообще-то был с Чонги, старший выпутывается из цепких объятий и разворачивается лицом к лицу, а если быть точнее, лицом к груди — Юнги был заметно ниже, из-за чего Чонгук очень часто дразнил его, хотя, на самом деле, просто обожал их разницу в росте. Приподнявшись на цыпочки для удобства разговора, Мин, глянув на младшего максимально строго, тут же начал отчитывать его за безответственность, бурча что-то вроде «тебе нужно лучше следить за детьми» и «что бы ты вообще делал без меня». Но договорить свою гневную тираду ему так и не дали — Чон, едва слышно усмехнувшись, подхватил Юнги за мягкие бёдра и, полностью проигнорировав ещё большее возмущение, усадил парня на, благо, рядом стоявший стол, который также, как и диван, повидал уже многое, впивается в давно желанные губы нетерпящим возражений поцелуем, буквально затыкая старшего и не позволяя тому сказать хоть ещё одно слово против. И уже как-то чисто автоматически у старшего получилось руками, что буквально ещё несколько секунд назад упирались в чужую грудь, препятствуя такому напору со стороны, обвить юношескую шею, притянув Чонгука ещё ближе к себе и, со всей привычной отдачей, ответив на лёгкий поцелуй, тут же его углубляя и бесцеремонно хозяйничая юрким языком во рту, переплетаясь с чоновым. И казалось бы, разум буквально кричал остановиться, что это вовсе не место и время для плотских утех, а тело, будто назло, всё равно продолжало ластиться к чужому, стирая все возможные и невозможные границы. Но, как бы не хотелось, долго всё не продлилось, и настолько ожидаемое продолжение Юнги так и не получил: младший, не выдержав поцелуя и минуту, отстранился под разочарованный выдох, ощущая, будто в комнате температура выросла в несколько раз, а тело и вовсе жарит изнутри. Наверное, именно поэтому вместо того, чтобы рассмеяться и утешительно чмокнуть Юнги в надутые губки, мол, раз не сегодня, то когда-нибудь ещё обязательно, Чонгук наклонился ближе, сокращая расстояние до смущающего минимума, и вместо того, чтобы сказать какие-то извинения и что-то вроде невинного «С этими детьми никакой личной жизни!», как обычно это и происходило, с губ сорвалась едва слышная и явно не двусмысленная фраза, которая, похоже, окончательно перечеркнула любые понятия границ и благоразумия. — Папочка, я тоже хочу молочка.

***

С одной стороны, здравый разум всё ещё пытался достучаться хоть до чего-нибудь, размахивая огромной табличкой с ярко-красными неоновыми буквами, сложенными в одно большое «ЧТО ВЫ ТВОРИТЕ, ОСТАНОВИТЕСЬ», надеясь, что хоть так его слова заметят. Но с другой стороны, кого всё это вообще волнует, если прямо здесь и сейчас, после многомесячного воздержания, от которого всё чуть ли не чесалось, аккуратные губы Чонгука неспешно скользят по члену старшего, а язык умело ласкает заученные наизусть чувствительные места, принося невообразимое удовольствие вперемешку с давно забытыми ощущения, в которых, похоже, Юнги так нуждался. Так что верно, кого волнует какая-то надуманная правильность, если оба парня именно сейчас наконец-то чувствуют себя хорошо и, самое главное, правильно, и уж точно эти животрепещущие чувства не вызваны криками мозга. Наверное, всё же Юнги задыхается в тихих, чтобы не дай бог не разбудить детей, которые сейчас будут очень не в тему, стонах не потому, что сделал бы что-то по рекомендациям «нужного» сейчас разума, а потому что язык младшего цепляет острым кончиком уздечку, из-за чего сверху слышится несдержанный и чуть более громкий стон. И Чонгук, наверное, расплывается в плотоядной ухмылке далеко не потому, что поступил бы «правильно» и сказал, что всё это шутка и это было лишь небольшой передышкой между ежедневной рутиной, а потому, что достаточно крупная головка члена с каждым разом всё сильнее ударяется о стенки горла, из-за чего стоны становятся всё менее тихими и ласкают слух, заставляя работать усерднее, чтобы не давать старшему и намёка на паузу для того, чтобы расслабиться и отдохнуть от головокружащих ощущений. Чтобы Юнги уж точно запомнил эту «передышку между однообразными днями», и ещё долгое время краснел от одного только упоминания об их небольшой шалости. А хотя, есть ли вообще понятие «наверное», когда оба юноши знают наверняка, что всё это — единственная верная вещь, в истинности которой они уверены не то что на сто процентов, а на сто пятьдесят, а то и на все двести. И возможно ли приписывать это понятие неопределенности, если то, что Юнги, зарывшись ладонью в кислотно-малинового цвета волосы, любуется, как в чужих, распухших из-за усердия губах утопает собственный член, и то, что у Чонгука в уголках глаз едва заметные слезинки скапливаются от редких болезненных ощущений в горле и интенсивности движений таза, которым старший начал непроизвольно поддаваться навстречу — кажется им двоим той самой вещью, которую они с уверенностью могут назвать эталоном правильности, и о которой они вряд ли когда-либо пожалеют? И, когда, казалось бы, до самого пика осталась самая малость, какая-то пара грубых толчков в горячую узость рта и уже вот оно — самый правильный момент из всех произошедших, неожиданно комнату, переполненную похабными хлюпами и несдержанными стонами, словно оглушает совсем тихая, сказанная почти шёпотом фраза, заставившая обоих парней содрогнуться. — Папочки, а что вы делаете? И в тот же момент вся атмосфера разбилась и рассыпалась мельчайшими осколками на пол, сразу же возвращая обоих в реальность, которая, к слову, была малоприятной, с огромной кучей проблем. Не раздумывая ни секунды, Мин отпихивает Чонгука в сторону и, взяв первую попавшуюся под руку подушку с дивана, накрывает ею всю наготу, тут же отчётливо чувствуя, как щёки буквально загораются из-за смущения, благодаря чему, наверняка, полыхают сейчас ярко-алым. И, в то время как старший хотел уже хотя бы под землю провалиться, Чонгука, похоже, всё даже вполне устраивало. Не спеша поднявшись с затёкших колен, которые тут же отозвались неприятной колющей болью, и вытерев тыльной стороной ладони липкие дорожки слюны, перемешанные с чужим предэякулятом, юноша подходит ближе к Чонги, который и нарушил всю идиллию и долгожданный отдых отцов, и, будто нарочно копируя Юнги, уселся перед ним на корточки, чтобы быть вровень с детским испуганным личиком. — Чонги, малыш, ты почему не спишь? — и, похоже, мальчик был готов уже чуть ли не расплакаться от внутреннего понимания того, что, кажется, он что-то испортил своим появлением, хоть и пока не понимал, что именно. — Н-не знаю, папочка Гуки, я п-просто проснулся, а вас н-не было рядом, и я х-хотел вас найти, а п-потом… — и на этом вся членораздельная речь закончилась, потому как из тёмных глаз начали капать маленькие слезинки-бусинки, стекая тонкими ручейками по пухлым щёчкам Чонги. — Ну-ну, солнышко, чего ты, всё хорошо. Пошли лучше обратно в кроватку, сейчас папочка Гуки уложит тебя снова спатки и всё будет просто замечательно. — и с этими словами парень подхватывает сына на руки, бережно, словно обращается не иначе как с фарфоровой куклой, усаживая того поудобнее у груди, и аккуратно кончиками пальцев вытирая уже начинающие подсыхать дорожки слёз с заплаканного личика. И, прежде чем развернуться и уйти в спальню, чтобы уложить сына спать, окончательно ставя точку на всём произошедшем, Чонгук задерживается на несколько коротких мгновений на всё ещё недоумённом лице старшего, одним только взглядом, без ненужных сейчас слов, говоря, мол, ну, раз не сложилось, значит в следующий раз, после чего ухмыляется так хитро и довольно, замечая явное негодование на чужом лице, и спешно скрывается за дверью, ведущей в спальню, боясь попасть под вспышку недовольства Мина, которая, вообще-то, очень даже опасна. Юнги, до сих пор находясь в ступоре от такого наглого поступка, а, если быть точнее, самого настоящего кидалова, думает, что мелкому несдобровать и в следующий раз он не позволит тому так легко управлять собой и своим телом. Ещё Юн думает, что в следующий раз не будет церемониться и кое-кто окажется разложенным прямо там, на столе в спальне, а уж добровольно или нет, мало кого волнует. И Юнги уж очень надеется, что это будет не он.