Роль и плохое влияние

Эдвард Глускин был сумасшедшим. Он сам себя так обозвал и всеми силами поддерживал этот образ у себя в голове. Не то чтобы было обязательно думать, что ты просто играешь из себя психа, но так было проще. Внушать себе, что все, что он делает — роль, написанная кем-то со стороны, а все убийства и действия, которые он совершал с заточкой в руке, — результат плохо написанного сценария. И все равно, что сюжет он создавал сам, а убивать его никто не заставлял. Так же как и искать себе невесту, которой в принципе не могло быть в Маунт-Мэссив. Его роль, которую он создал сразу же, как сорвал с себя упругие ремни и выбрался из комнаты, в которую его поместили для экспериментов, въелась в него настолько сильно, что играть уже не надо было — оставаться собой, и вот тебе псих с кроваво-красными липкими руками, безумной, но белозубой улыбкой и нездоровым блеском в красных глазах. С каждым разом убивать все проще: не надо представлять, что перед тобой бутафорский труп, чтобы не проблеваться. Убивать стало приятно. Да и в сюжет про отвратительную невесту это вписывалось. Но Эдди быстро стало одиноко. Разговаривать с разлагающимися телами стало невыносимо. Он становился все более безумным, пока не понял, что ему нужна семья. Да, он может создать её прямо в этой психбольнице, устроить уютный уголок, не позволяя никому беспокоить его дорогую и детишек. Осталось только найти себе невесту, а там и до первой брачной ночи недалеко. Эти события красочно вписывались в сюжет Глускина. Он уже пропланировал свою дальнейшую жизнь, будто романтичный фильм, в котором обязательно будет счастливый конец. Из собранных лоскутов сшил себе костюм. Некоторые психи, которые ещё были способны разговаривать, так и стали его называть — Жених. Они, конечно, старались вообще не заходить на его территорию, а когда Эдди стал искать себе невесту, то психи вовсе пытались слиться с интерьером, вжимаясь в стены, только заслышав звонкую переступь слегка запыленных туфель. Шрам-ожог появился на его лице после драки с одним полоумным, ходящим с чем-то наподобие факела. Глускин ещё очень долго ходил злой, стараясь не трогать чешущиеся волдыри и глаз, который на несколько дней потерял зрение. С таким лицом, подумал Жених, найти жену будет сложнее. Тогда он придумал, что его дорогая обязательно уже любит его. Да, она будет прелестна не только внешне, но и душевно. Высокой морали его дорогая невинна. Шлюха Эдди не нужна, ведь белого платья с открытыми плечами, которое он собственноручно сшил, постоянно коля себя иголкой, достойна только самая чистая женщина. Это случилось внезапно. Заслышав странные шорохи из соседнего коридора, Глускин, не долго думая, решил проверить комнату на наличие недоброжелателей. Тогда он увидел её. Ту, что достойна надеть белое платье и стать невестой Жениха.  — Дорогая, — против воли вырвалось изо рта Глускина, и он не сдержал широкой улыбки. Но человек по ту сторону двери испуганно отпрянул, чуть не выронив камеру, что держал в руке. — Я тебя напугал? — Эдди дрожащей рукой провел по затянувшимся шрамам на лице, направляясь в сторону открытой двери, надеясь, что достойный дождется его. — Прости, я не хотел… Жених, воодушевленный своей находкой, медленно вышагивал по швейной мастерской, видя её как будто впервые. Все сейчас казалось таким ярким и цветным, несмотря на то, что в Маунт-Мэссив всегда стояла ночь. Глускин дошел до двери, но его дорогой там не было. Он почувствовал огорчение, которое было сродни непониманию. Развернувшись, пошел обратно, внимательно вглядываясь в темноту. Вейлон Парк в очередной раз пожалел, что вообще устроился работать в эту злополучную компанию. Он медленно полз по полу, изо всех сил сдерживая порывы пустого желудка извергнуть желчный сок. Металлический запах крови и кисло-сладкий — разложений лишь усугубляли ситуацию. Программист услышал шаги позади себя и всеми силами старался ползти быстрее. Он, к сожалению, понял, что любой, кто может быть жив в Маунт-Мэссив, — псих, и уходить от него надо незамедлительно, но стараясь лишний раз не дышать. Только от голода перед глазами стояла пелена, а ноги то и дело подгибались, пока Вейлон всеми силами удерживал камеру в режиме ночного видения у себя перед глазами. В кровь ударила очередная доза адреналина, когда Парк понял, что уже не может ступить и шагу, в то время как переступь за спиной становилась все громче.  — Дорогая? — голос приятный, и Вейлон нехотя обернулся, понимая, что все, конец. Игра окончена. Ничего, дружище Парк, ты хорошо сражался — жаль только, что ни твоя жена, ни дети не узнают об этом. Лишь бы умереть побыстрее: без мучений и пыток, чтобы раз — и голова слетела. Псих медленно приближался, улыбаясь. Да, подумал Вейлон, улыбка у него голливудская, ничего не скажешь. Если бы не руки, покрытые кровью, то он, наверное, и за нормального человека бы сошел, несмотря на огромный неправильный шрам на лице. Парк почувствовал как дрожит — умирать все-таки страшно, зубы выстукивали дробь, а в животе завязывался кислый узел. Не выдержав, программист упал на колени, сгибаясь в три погибели. Его вырвало горькой желчью; пол стал грязным теперь не только от крови. Вейлон почти усмехнулся, услышав над собой испуганное «Дорогая?», и чуть завалился назад, все ещё стоя на коленях. Он посмотрел вверх, прямо в глаза психу, ускорившему свой шаг. Тот сел напротив Парка, не беспокоясь о том, что наступил в чужую рвоту. Глаза испуганные и полные нежности, грязная рука Жениха тянется к лицу программиста, чтобы стереть пот со лба, а Вейлон закрывает глаза, молясь, чтобы все произошло как можно быстрее. Сам не заметив, Парк начал заваливаться на пол; камера уже упиралась в доски, снимая пыль и то, о чем программист никогда бы раньше не думал. Или старался не думать. Вейлон не понял, когда успел провалиться в сон. Очень приятно, когда тебя гладят по волосам. Парк ластился под прикосновения Лизы, доверчиво подставляя лицо. Сверху послышался судорожный вздох и Вейлон лишь улыбнулся, а почувствовав неприятную пустоту в желудке, приоткрыл ссохшиеся губы:  — Хочу есть… Открыв глаза, программист осознал, что все происходившее с ним недавно в Маунт-Мэссив — не сон. На него уставились два голубых глаза, светящиеся улыбкой, а рука на его лице, не была рукой его жены. Шрамы на лице психа натянулись. Вейлон огляделся и увидел, что лежит на какой-то кровати, заботливо укрытый пыльным одеялом. Комната, как и многие другие, была без окон, с одной работающей, и то с перебоями, лампой. Парка порадовало, что около него не было трупов, да и кровью не пахло. Он посмотрел в глаза психа, не зная чего ожидать, кажется, убивать его пока не собирались.  — Пойдем, дорогая, — рука, уже чистая — с легкой розоватостью от въевшейся крови — легла на одеяло, стягивая его. Жених подхватил Вейлона, помогая встать.  — К-куда? — Парк покачнулся, когда его услужливо поставили на ноги. Подхватив камеру, лежащую на стуле рядом, программист глянул опять по сторонам в поисках двери или хотя бы щелочки, в которую он мог бы сбежать. К сожалению, выход был всего лишь один — за спиной двухметрового психа. Вейлон и сам был высоким — добрые метр восемьдесят шесть, но тут он проигрывал. Жених взял Парка за руку, ведя за собой и насвистывая какую-то мелодию. — Кто ты? Псих почти шлепнул себя по лбу, продолжая вести программиста по коридорам:  — Как я мог забыть! Прости меня, дорогая, я был так невежлив, — он повернулся к программисту, смотря на него с извинением в глазах. — Меня зовут Эдди Глускин, дорогая. Как твое имя? Оно наверняка так же прекрасно как и ты! Вейлон не очень понимал, почему его зовут «дорогая», по крайней мере, почему в женском роде. Парк даже со спины на девушку не был похож. Пока он обдумывал стоит ли говорить свое имя или нет, пытался запоминать места по которым его вели, чтобы он смог в удобный момент сбежать.  — Вейлон Парк, — почти шепотом сказал программист, будто боясь, что его услышат. — Моё имя — Вейлон Парк, — немного громче объявил он. Эдди остановился, вглядываясь в лицо мужчины, будто пытаясь там что-то отыскать. Сердце программиста пропустило пару ударов — он убьет его, подумал Вейлон, разорвет на кусочки и скормит каннибалу Фрэнку.  — Но это мужское имя, дорогая. Отступать некуда:  — Я и есть мужчина. Глускин посмотрел на Вейлона так, как будто это программист был психом, а не он. Но улыбнувшись, обнял Парка, прижимая его к своей груди. Программист замер, боясь даже вздохнуть. Объятья Эдди как капкан — из них не выбраться.  — Ничего дорога… дорогой Вейлон, это можно исправить. Мы будем прекрасны! Вейлон подавил в своей груди истерический смешок. С этим надо что-то делать и как можно скорее, иначе его могут лишить не только мужского, но и человеческого достоинства. Тем временем Глускин запел, заводя Парка в помещение, похожее на столовую, в которой программист не так давно ел, когда ещё работал на компанию.  — Когда я был маленьким, — голос бархатистый и приятный отвлекал от трупов без голов, валяющихся у перевернутых столов. Неужто псих собрался кормить Вейлона? Человечиной? Перед глазами опять помутнело. — Мама часто говорила мне; «женись, сынок, и ты узнаешь, как счастлив ты можешь быть», — Эдди посмотрел на Парка, и тот побледнел. У программиста есть жена, с которой они, может, и не виделись уже чуть больше года из-за контракта с Маунт-Мэссив, но ему её хватает и других не надо. К тому же психов. К тому же мужчин. Глускин провел Вейлона через дверь на кухню. Там было темно, но достаточно чисто, чтобы подумать, что помещение держали в опрятности. Эдди посмотрел на программиста и, подмигнув здоровым глазом, открыл какую-то дверь ключом, вытащенным из брюк. Из комнаты тут же потянуло холодом, и Парк немного сжался, пытаясь сохранить тепло.  — Вот, дорогой Вейлон, — что псих хочет от мужчины? Парк, недолго думая, поднес камеру к лицу, включая режим ночного виденья и так и замер. Комната, из которой тянуло холодом — складское помещение кухни, набитое едой. Если бы Вейлон знал о его существовании, то, наверное, нашел бы эти территории с самого начала (если бы смог, конечно). Поелозив, Парк все же посмотрел на Глускина. Псих с каждой минутой пугал его все меньше, и он начал чувствовать к нему своего рода благодарность и легкое (совсем легкое) доверие. Помедлив, он все же ступил в холодильник, начиная собирать всю еду, которая только могла вместиться ему в руки. Программист даже почувствовал в себе прилив оптимизма и энергии. Эдди отошел от прохода, уходя куда-то вглубь кухни. Вейлон заметил это и подумал, что мог бы сейчас сбежать, но первым делом — еда, а потом с новыми силами он и рванет от психа, пока тот не передумал и не решил убить Парка. Глускин сел на какой-то стул у стены, невдалеке от плит. Он пребывал в некоторого вида радостной задумчивости. Вейлон Парк — попробовал он на губах имя мужчины, — не вырывал руку, как другие невесты, и Эдди был счастлив. А то, что Вейлон заговорил с ним, давало ему огромную фору перед другими. Программист вышел со склада с полными руками продуктов. Положив камеру туда же на стол, где уже покоилась еда, мужчина огляделся. Немного вздрогнул, увидев наблюдающего за ним Глускина, но даже потрудился выдавить из себя улыбку, тем самым незаметно для себя улучшая и так высокие характеристики отношений Эдди к нему. Все же найдя работающую раковину, смог помыть руки, заодно умываясь. Вейлон выглядел вполне расслабленным, из-за чего Жених чуть ли не урчал от наслаждения. Глускин встал и подошел к прикрытому серебристому ящику. Отворив его, дернул рычаг вниз — заработал генератор и на кухне включился свет. Парк слегка вздрогнул, оглядываясь, встретившись взглядом с Эдди, немного успокоился, опуская плечи и выдыхая. Кухня была чистая, потому что Жених сам следил за ней. Комната, в которой проснулся Парк, не пахла трупами, по той же причине. Эдди уже начал отстраивать жилище для своей семьи. Вейлон оглядел свои находки, пожевывая яблоко: пара пачек риса, не покрытого плесенью, овощи, специи, сыр, на колбасу он посмотрел с недоверием, но не отложил. Из морозилки выловил застывшее филе курицы. Честно сказать, Парку было сложно смотреть на мясо — сразу появлялись картинки с каннибалом и трупами, но он попытался абстрагироваться, потому что белок ему нужен. Ещё раз критично оглядев продукты, программист решил, что сделает плов. Ощутив на затылке дыхание, замер, не зная куда деться. Через мгновение к лопаткам прижалась твердая грудь, заставляющая отстраниться, а по бокам в стол уперлись руки в перчатках без пальцев.  — Эдди?.. — нерешительно начал Вейлон, понимая, что сбежать не получится, а оружия при нем никакого нет.  — Никто не знает об этом месте… — Глускин дышал запахом волос, смешанным с кисловатым, но уютным — пота. Парк резко выдохнул, когда рука со стола переместилась к нему на пояс, скользя вверх, к шее.  — Я голоден, Эдди. Давай позже, — Вейлон уже не знал, что нужно сделать, чтобы отсрочить казнь хотя бы немного.  — Да, да, дорогой Вейлон, — Глускин коснулся губами затылка, спускаясь ниже и прикусывая загривок. — Тебе нужна помощь? — его рука исчезла с груди Парка и потянулась к шкафу над головой, оттуда он вытащил стойку с ножами. В его руке даже самый короткий ножик выглядел как самое опасное оружие. Вейлон повел плечами, сглатывая, еле заставляя себя ответить:  — Нет, Эдди, ты лучше… Садись рядом и… Ну, расскажи о себе. Мне, правда, интересно, — программист заискивающе посмотрел в почти черные глаза Жениха, слегка касаясь его руки, с ножом, своей. Если это поможет сохранить свою жизнь — он сыграет эту роль в театре психа. Глускин поставил стул в паре метров от Вейлона, следя за каждым его движением. Он долго сидел молча, продолжая смотреть на дорогого. Каждое его движение над столом подобно волшебству — этим и был заворожен Эдди.  — Я мало что помню, дорогой Вейлон, — отчего-то нервничая, заговорил Жених. Его густые брови нахмурились, и шрамы вновь натянулись, вызывая тупую боль. — Но твое лицо мне знакомо, — он воспрял духом. — Как будто я видел тебя до того как… проснулся. «Проснулся?», — Парк нарезал овощи. Он нашел чайник и успел поставить его на плиту. Признаться, лицо психа программисту тоже было знакомо и имя… Но вспомнить он никак не мог.  — Но… Когда я был маленьким, Мама часто говорила мне: «женись, сынок, и ты узнаешь, как счастлив ты можешь быть», — Эдди снова запел, уже не обращая внимания на Вейлона, и тот невольно расслабился, вторя его голосу:  — Я искал повсюду, но так и не смог найти ту единственную, которая была бы похожа на девушку, чей образ стоит перед моими глазами. Я продолжу поиски, до тех пор, пока не отыщу её.  — Дорогой Вейлон… — программист обернулся и увидел такие влюбленные глаза, что понял, что рановато он расслабился. — Я так счастлив, так счастлив! Ты не представляешь, как действуешь на меня!  — Присядь, Эдди, — Парк положил руку на шрам Глускина, всеми силами стараясь побороть дрожь — он все ещё не знал, чего ожидать от психа. — Ты слишком возбужден.  — Да… Да! — он схватил руку Вейлона и прижал её к губам. — Ты делаешь меня таким счастливым! Ни одного изъяна! Как слеп я был раньше… — он нехотя отпустил руку программиста, покрытую тонкой сеточкой ран, усаживаясь обратно на стул. — Но сейчас ты здесь, у меня. А я у тебя! Как хорошо… Программист ничего не говорил, сглатывая слюнки от приятного запаха специй. Еще пара минут и все будет готово. Вейлон нашел не битую посуду и аккуратно посмотрел на психа, сидящего на стуле. Эдди, прикрыв глаза, продолжал что-то насвистывать. Парк незаметно взял среднего размера нож и, завернув его в ткань, засунул в карман. На всякий случай. Вейлон постарался тихо подойти к расслабленному Глускину, но тот резко распахнул глаза. Его глаза были красными, а лицо напряженное, но буквально через секунду он расслабился, когда окинул стоящего перед ним мужчину взглядом.  — Эдди… — программист отшатнулся, смотря в пол. Страшно. — Пойдем, поедим.  — Ты и мне приготовил, дорогой Вейлон? — а глаза счастливые-счастливые. Такой радости нормальные люди не излучают. — Конечно! С великой радостью! — и вновь тянется обниматься. Парк потихоньку начинает привыкать к подобному проявлению чувств, по крайней мере, его челюсти не свело судорогой. Да и сам Глускин был горячим, что было приятно. То, что приготовил Вейлон, Эдди поразило. Он, наверное, и названия сия блюда не знал:  — Что это, дорогой? — пушистые брови так и взмылись вверх, когда он сел за стол.  — Плов, — вполне спокойно ответил Парк. — Чай, салат.  — Ты умеешь это готовить? — и смотрит удивленно, чувствуя какую-то удовлетворенность внутри.  — То, что получилось из имеющихся ингредиентов. Жених ощутил какой-то фанатизм к мужчине напротив. Положил свою ладонь на чужую, понимая, что тот дрожит. Но непонятно от холода или от… страха? Он невольно коснулся своего шрама, отнимая руку и отворачиваясь в сторону.  — Эдди? — волнуется? Боится? — Все в порядке? — наверное, все вместе.  — Да, — не по сценарию. — Я в норме, мистер Парк. Видно, как программист напрягся. Не ожидал, похоже, что так обратится. Глускин тоже от себя не ожидал, отчего-то разозлился. Вейлон не виноват — он мужчина, вполне понятно, что он не захочет быть невестой Жениха. Опять искать новую. Но убивать Парка Эдди не хотел, пусть лучше он убежит, а Глускин не пойдет следом — отпустит.  — Давай есть, — выдавив из себя вымученную улыбку, Эдди взял столовый прибор, не поднимая взгляда от тарелки.  — Чай, — все же Вейлон заставил оторвать взгляд от еды Эдди. — Я не знал, нужен ли тебе сахар, — лицо у программиста отчего-то красное, а в глазах вина. Глускин настолько удивился, что забыл все, что хотел сделать, и обида его тут же улетучилась. — Вот, — и протягивает пачку рафинада. И как ему отказать? Эдди снова улыбается. Он. Обидел. Психа. Черт, Вейлон никогда себя так глупо не чувствовал. Он просто удивился, когда его ладонь накрыла чужая, вот и не сдержал дрожи. А теперь чувствует долбанную вину перед маньяком. Прекрасно. Играть роль послушного как-то сложнее становится. Точнее сказать, Парк потихоньку становится собой, с легкой радостью родителя наблюдая, как Глускин жмурится, когда ест то, что приготовил программист. Куда делся страх? Вейлон уже забыл какого это — не бояться и теперь напряженно пытается прислушаться к внутреннему Я и понять, что делать дальше. Еды на складе, если растянуть, может хватить на две недели. Но что-то подсказывает, что если физически Парк и выдержит, то морально — маловероятно. Выбираться надо и чем быстрее, тем лучше, потому что ему даже псих, Глускин, начинает казаться нормальным. После еды Вейлон убирал посуду, которую мыл Эдди. Не будь он сумасшедшим, то точно стал бы хорошим мужем и отцом. Не Парку, конечно, но для какой-нибудь хорошенькой городской женщины. Чтобы она дополняла мужчину. Они точно были бы счастливы, ведь Глускин своих в обиду не даст. Вейлон коснулся груди, чувствуя там легкое покалывание. Программист почти уверен, что это просто Стокгольмский синдром, но менее неприятно от этого не становилось. На выходе из столовой их ожидал сюрприз из парочки психов, пришедших на запах. Ими двигал лишь голод, они уже полностью лишились разума, раз пошли против Жениха. Отстранив Вейлона легким толчком в грудь, Глускин попросил подождать и не шуметь. Программист послушался, несмотря на то, что появилась идеальная возможность для бегства. Эдди достал из кармана заточку, чем удивил Парка, и направился в сторону психов. Камера в режиме ночного видения плохо передавала цвета, но Вейлон почти уверен, что глаза Жениха налились кровью. Он, кажется, даже в размерах увеличился, надвигаясь на тощих психов огромной горой. Вейлон так и встал у стены, когда заметил движение тени слева. Он еле подавил по-женски истошный вскрик, когда пятно кинулось к нему. Опрокинув стол рядом, упал на пол, когда его придавило сверху тушей, что так хотела разорвать программиста. Это… существо было абсолютно отвратительно и в момент, когда Парк должен думать о смерти, он думал о том, как сильно Глускин отличается от других психов. В одно мгновение Эдди оказался рядом и с гневным рыком:  — Не трожь! — схватил безумца за шею и отбросил в сторону. Вейлон, кажется, услышал хруст позвонков. Двое сумасшедших, не теряя времени, кинулись на Глускина, который помогал Вейлону встать. Один из них вцепился зубами в плечо, заставляя Жениха зашипеть. Эдди ударил его по голове, но сработал жевательный рефлекс и зубы сжались сильнее, не собираясь выпускать жертву. Парк подскочил и изо всех сил пнул психа в живот, чтобы тот разомкнул челюсти. У него получилось, и Глускин воткнул сумасшедшему в глотку заточку, оканчивая его мучения. Второму голодному тоже не сильно повезло, и он полетел к своему дружку, падая в неестественную для живого позу. Жених глубоко дышал, продолжая упрямо смотреть на трупы.  — Эдди, — Вейлон коснулся плеча мужчины и тут же пожалел — его схватили за горло, поднимая над землей. — Нет, Эдди, — захрипел программист, хватаясь за кисть Глускина. — Успокойся… Э то я… — пытался дотянуться до лица, но не смог — длины рук не хватило и он лишь мазнул по брови, — Чер…т, Эдди… Давай, — глаза начали закрываться от напряжения, а в горле сухость и жжение. Странно, что Вейлон не начал вновь бояться Глускина; его пугала смерть, но не Жених, сжимающий его горло. О ноже в кармане он даже не думал, хотел достучаться до мужчины так.  — Вейлон… Парк, — прошептал Эдди и отпустил задыхающееся тело на пол, испуганно глядя по сторонам. — Так не должно было… О, господи, дорогой Вейлон, ты как? Мне так жаль, ужасно жаль! — он упал на колени, подползая к кашляющему программисту. Парк не отшатнулся и Глускина почему-то это напугало.  — Я в норме. Кх- пошли, нужно убираться отсюда, — он протянул руку и ему помогли встать. Эдди был все ещё напряжен, а Вейлон, кажется, расслабился как никогда. Вейлона привели в комнату, в которой он очнулся, и усадили на кровать. Программист спросил есть ли у Глускина аптечка и ему её услужливо подали. Затем Парк заставил снять Эдди рубашку, вместе с жилеткой и бабочкой, отчего Жених был не в восторге. Можно сказать, он смутился, а Вейлону предстала возможность рассмотреть шрамы на верхней части туловища Глускина. Он мог только гадать откуда на мужчине столько ран, потому как вопросы задавать не решался. Эдди даже не жмурился, заворожено наблюдая, как программист обрабатывает место укуса, крепко перевязывая руку бинтом. А по окончанию процесса, полез к Парку целоваться, чем бесконечно удивил второго.  — Я… мужчина… — между прикосновениями к своему лицу чужими губами шипел Вейлон, пытаясь отстраниться.  — Я понял, что мне все равно, — охрипшим голосом заметил Глускин, дрожащими губами касаясь щеки программиста. — Я люблю тебя, дорогой Вейлон. Парк не нашелся, чем ответить, позволяя завалить себя на кровать. Боже, Лиза, прости, — исповедовался Вейлон, — я и не думал изменять тебе. От Эдди пахло едой, которую они недавно ели, немного мятным зубным порошком и кровью. Эта смесь почему-то показалась Парку настолько приятной, что его собственный разум решил отключиться. Сколько он сдерживался? Год? Полтора? Они не виделись с женой так давно, что общество своих горячих подружек — правой и левой, стало нормой для Вейлона. А тут над ним живое, горячее тело, приятно давящее своим весом сверху. К тому же излучающее такую волну любви, из-за которой отказать становится просто невозможно. Шершавый язык прошелся по кромке зубов Парка, пока руки сжимали его волосы на затылке, заставляя открывать шею под поцелуи. И звуки мокрые, возбуждающие и оттого такие желанные; сиплое дыханье у уха, из-за которого кожа покрывается мурашками. Вейлон так давно не отдавал всю ответственность в чужие руки, что и забыл каково это — по-настоящему получать удовольствие. Глускин не собирался останавливаться, упираясь эрекцией в бедро программиста. Парк схватил его за спину, прижимая ближе к себе. Упершись в чужой пах, Эдди задохнулся, чувствуя, что Вейлон тоже возбужден, а тот лишь усмехнулся, двигая бедрами навстречу. Заниматься пошлятиной с психом? Парк ещё ничего страннее в этой жизни не делал. Идеально зачесанный ирокез Жениха растрепался, глаза безумно блестели. Обжигающе горячее дыхание опаляло кожу Вейлона. Это пугающе правильно. Парк краем уха слышал крики психов, но не обращал на них внимания. Кровать под ними тихонько поскрипывала, воздух стал густым и терпким. Пот, смешиваясь с кровью, что успела превратиться в жесткие корочки, скатывался на одеяло, обагряя его. Лампа над головой продолжала перемигивать, иногда полностью отключаясь, но затем вновь светясь — и так по кругу с характерным звуком, который, на удивление, не раздражал. Вейлон снял свою форму, в которой он очнулся после двигателя морфогенетического кондиционирования; Эдди расстегнул брюки. Интересно, Глускин такой добрый, потому что Парк подчиняется? Что было бы, если бы он сбежал в самом начале? Этих сумасшедших не разобрать. Мужчины судорожно выдохнули — прикосновения без ткани были намного ярче. Жених оглаживал тело под ним: прикусывал ключицы, сжимал грудь, пересчитывал ребра, целуя ссадины и синяки. Программист же, игнорируя свое мужское Я, незаметно притирался ближе, доставляя им обоим удовольствие от тактильных контактов, сжимал упругие ягодицы Эдди, вжимая его пах в свой. Они не зашли дальше, чем могли бы — отдрочили друг другу, прерываясь на поцелуи, на которые Вейлон уже начал отвечать не с меньшей страстью, чем давал ему Эдди. Для Глускина это было, пожалуй, даже больше, чем он мог ожидать от мужчины. Известный факт — в мире есть семьи, состоящие из супругов одного пола, и Эдди совсем не против, если его «невестой» будет Вейлон. Закончив, вытерлись какой-то тряпкой, поданной Глускиным, и так и улеглись на кровать вместе. Программист уже посапывал, когда Жених гладил его по волосам, не сдерживая счастливой улыбки. Обняв Парка покрепче, сам уснул, предварительно укрыв их одеялом. Пробуждение у Вейлона было как после жестокой пьянки. Голова отчего-то болела, но хотя бы желудок полон. Так же заметил, что он впервые выспался, да и ему очень тепло. Открыв глаза, закаменел. Парк лежал головой на руке Глускина, пока сам хозяин конечности посапывал на подушке. Они были укрыты одеялом. Воспоминания резко ударили в затылок, и он поморщился, мысленно проклиная себя за несдержанность. Хотя он и не жалел о том, что не оттолкнул Эдди, когда все только началось. Медленно встав, Вейлон как можно тише начал одеваться. Если судить по тому, что они на одном этаже со столовой, то это должен быть -2 этаж. На -1 были раздевалки и ящики для хранения вещей, как и кабинеты для сотрудников. Раздевался Парк тоже там, и он понадеялся, что его вещи остались нетронуты.  — Куда ты, дорогой Вейлон? — а голос у Глускина холодный, с нотками металла. Вейлон говорил, что уже не боится Жениха? Он врал. Обернувшись, программист увидел то, что и ожидал. Обнаженное тело в одном нижнем белье, налитые кровью глаза и донельзя серьезное лицо, на котором отражается легкая злость и непонимание. Сам же Вейлон успел натянуть только штаны его комбинезона.  — Эдди, — и надеется, что Жених хоть немного остынет, но в глазах как будто вселенская скорбь и мука.  — Хочешь бросить меня? Так же, как те шлюхи? — и рывком опять хватает за горло. У него фетиш, что ли?  — Нет, Эдди… — прохрипел Вейлон. С перепадами настроения Жениха надо что-то делать. К психиатру, например, отвести. — Я не собирался тебя бросать, — благо в этот раз его над землей не подняли. Рука на горле ослабла, отпуская.  — Да, хорошо, я знал, что ты не такой… Ты меня не оставишь!  — Я собираюсь уйти отсюда, — потирая горло, сообщил Парк.  — Все же хочешь бросить! — и снова глаза краснеют, почти чернеют.  — Нет! — прерывает тираду Глускина программист, хватая его за руку. — Я хочу уйти отсюда, Эдди. Я здесь не смогу жить.  — Но… — Жених обвел глазами комнату, как будто не понимая, что Парку не нравится.  — Эдди, еда скоро закончится, а я не настолько сильный, чтобы… Выдержать это. Даже рядом с тобой, — Вейлон — мастер убеждать, так он понял по то суживающимся, то расширяющимся глазам Глускина. — Я собираюсь покинуть это место, но ты… Я предлагаю тебе пойти со мной. Эдди, твои шрамы можно подлечить — от них почти ничего не останется. Ты сможешь найти себе достойную невесту… — начал перечислять он достоинства побега из Маунт-Мэссив.  — Нет. Нет! — завопил Глускин, хватаясь за голову. — Мне не нужны… другие! — зло прошипел он, словно это было самое отвратительное слово, которое придумало человечество. Эдди схватил оторопевшего Вейлона, прижимая его к себе, как нерадивое дитя. — Если ты хочешь так бросить меня, то я не позволю! Скорее убью! — поставил он точку. Так, подумал Парк, если он согласен выбраться, но не согласен выбирать другую «невесту», то выход один. Продолжать быть с Глускиным и выбраться, а там, может, доктора ему помогут.  — Тогда я останусь с тобой, — прошептал Вейлон, сам не веря своим словам, — Мы выберемся вместе и будем вместе. До конца. Эдди отстранился, радостно глядя в глаза Парка. Он сам признавал, что может быть счастливым Женихом только рядом с этим мужчиной. Глускин согласился и поцеловал Вейлона. Достаточно внезапно, чтобы тот раскрыл рот от удивления, но недостаточно, чтобы не ответил на поцелуй. Затем окрыленного Глускина, шикнув, отправили одеваться. Ибо нечего тут мышцами красоваться. Вейлон, не намереваясь скрывать план, рассказал его Эдди, к тому же, он являлся там ключевой фигурой. Жених лишь кивнул, сообщая, что знает путь на верхний этаж. Парк подумал и спросил:  — Ты поди знаешь ещё, где выход отсюда?  — Отсюда? — Глускин серьезно задумался, потирая пальцы. — Да, я видел его. В самом начале.  — И не ушел? — удивленно прошептал программист.  — А зачем? — а голос такой, будто Вейлон и правда глупость какую-то спросил. Парк не ответил, беря в руки камеру. Пока мужчины шли до лестницы, Глускин почти не выходил из себя, к тому же на пути им никто не попадался. Разозлился только один раз, когда Вейлон из-за собственной неуклюжести загнал в ладонь щепу. Поминал программиста всеми правдами и неправдами, собственноручно вытаскивая деревяшку из руки. Парка это смутило, мол, не ребенок беспомощный, но такая забота была даже приятна. О Лизе и сыновьях он уже не думал. На лестнице произошло то, что не входило в планы. Вейлон уже поднялся на верхний этаж, пока Эдди прикрывал дверцу за ними. Но когда по лестнице решил пройти Жених, то она бессовестно обвалилась, перекрывая пути. Парк в мыслях выругался — все шло так хорошо:  — Эдди ты в порядке?  — Я в порядке, дорогой Вейлон! — на секунду задумался. — Иди дальше без меня! Я обойду дальше и догоню тебя, — о побеге думать не приходится.  — Думаешь, я справлюсь? Без тебя, — программист как-то потерялся в мыслях. А вдруг там этот старик-каннибал с пилой.  — Я верю в тебя, дорогой Вейлон! — а в глазах улыбка светится.  — Я сам в себя не верю… — прошептал Парк, слыша, как Эдди быстрым шагом отдаляется. Да, Вейлону всего лишь надо дойти до противоположной стороны сектора. Одному. К хорошему быстро привыкаешь и даже общество сумасшедшего — алмаз среди навоза. В этом месте вода — валюта, а не ресурс, удивительно, что ему вообще удалось поесть. В лучшем случае они выберутся из Маунт-Мэссив сегодня, в неплохом — завтра, в худшем — умрут. Парк замер, прислушиваясь к шорохам. Тут перед ним никто не будет расходиться: Жених даже не на этом этаже, чтобы защитить от психов. Вдалеке он услышал дребезжание пилы и безумный хохот. Прекрасно, каннибал Фрэнк Манера на этом этаже; как бы не оставить голову где-нибудь здесь. Коридоры, пусть заваленные, забаррикадированные шкафами и матрасами, но знакомые. За несколько месяцев работы в компании Вейлон потихоньку начал ориентироваться в здании, чему был очень рад на данный момент. Вокруг распотрошенные трупы, не только душевнобольных, но и сотрудников охраны. Над ними жужжат мухи, а из потрохов вываливаются жирные опарыши с отвратительным копошащимся звуком. Парк постарался поскорее отойти и не вглядываться в трупы, некогда бывшие людьми. Вейлон на автомате залез в ящик, заслышав шлепающие шаги. Не зря — рядом прошел каннибал, повторяя: «Накорми меня». Этот вечно голодный старик с пилой пугал Парка, хотя бы тем, что из всех психов он единственный, кто так хорошо вооружен. Даже Глускин с заточкой ни в какое сравнение не шел. Выбравшись из кабинки, продолжил свой путь, еще пару раз сворачивая назад из-за сумасшедших, оккупировавших территорию. Спустя минут двадцать программист наконец-то добрался до раздевалки. Для начала он попробует переодеться, а там дождется Эдди, и они пойдут дальше. Дверей на входе в помещение не было: их то ли сняли с петель, то ли просто снесли. Подойдя к своему ящику, мысленно перекрестился, открывая его. К всеобщему удивлению и счастью, вещи под кодовым замком остались нетронуты. Тут и запасная рубашка, и темные джинсы, и уличная обувь, и легкая ветровка. Даже телефон, который успел разрядиться, ключи со съемной квартиры и карточка с деньгами. На входе, пока Парк выкладывал вещи, чтобы переодеться, послышались шаги. Программист подумал, что это Глускин его нагнал, и полный радостного предвкушения обернулся к Жениху. Какого было его удивление, когда почти в лицо ему выдохнули гнилое:  — Накорми меня! Отпрянув, Вейлон отбежал так далеко, как позволила ему комната с одним выходом. Он с испугом проследил за тем, как запускается диск пилы. Парк швырнул стул в старика, надеясь хотя бы дезориентировать его, но тот просто отшвырнул мебель, тут же распиливая её на бревнышки. Идти в атаку — самоубийство, но не для каннибала, для него это — лакомство. Он и вышагивает, посмеиваясь и шепча что-то про вкусное свежее мяско. Жениха не видать, а за звуком пилы и не слыхать. Кричать? А есть ли смысл? Только других психов привлечет, да себе хуже сделает. Старик сорвался с места, высунув свой по-собачьи длинный язык. Вейлон даже среагировать не успел, как уже схлестнулся в неравной схватке с каннибалом. Его пила прошла в опасной близости от лица Парка, заставляя того завалиться. Крутящийся диск с противным звуком начал пилить кафельный пол возле уха программиста. Вейлон попытался оттолкнуть старика, но только помог выдернуть пилу из пола. И вот оружие вновь оказалось над лицом программиста. От него так и веяло раскаленным металлом. Парк уже успел попрощаться с жизнью, как его героически спас Глускин, неожиданно сбивший с него каннибала.  — Беги! — раздалось со стороны, пока программист пытался прийти в себя. Подскочив, обернулся, отмечая, что теперь сам Жених борется с Фрэнком, а тот пытается ему что-то шептать про «отдай мне» и «не мешай». На стороне Эдди сила и два метра роста, а на стороне каннибала — пила. Парк рванул из помещения. Добежав до конца прямого коридора, расходящегося в стороны, позволил себе отдышаться. Глускин спас его, а Вейлон трусливо сбежал. Хотя чем он мог помочь? У него даже оружия не… Так, стоп… Парк засунул руку в карман и достал оттуда нож, завернутый в ткань. Как он мог забыть о нем? Теперь у программиста появился выбор: сбежать самому и суметь выбраться с вероятностью 50 на 50, или вернуться и помочь Жениху, чтобы выбраться вместе. Только вероятность удачной помощи тоже 50 на 50. Либо получится, либо умрет. Устало вздохнув, Вейлон размотал нож и скривил брови. Была ни была. Сделав пару шагов в сторону раздевалки, побежал, только в этот раз тише, чтобы случайно не прогадать момент. Забежав в помещение, Парк краем глаза заметил, что Глускина уже прижали к полу, то и дело норовя распилить пополам. Вейлон прямо с разбегу зарядил ножом в спину каннибала. Снизу раздался истошный крик, и программист заметил удивленные глаза Эдди, смотрящие на него. Он ударил ножом ещё раз и ещё. Манера попытался развернуться к неожиданно вернувшемуся мужчине, но Глускин крепко удерживал его на месте, не позволяя шелохнуться. Ещё пара ударов; все забагрило кровью. Вейлон убил. Впервые. Это удивительно, но он даже вины не почувствовал. То ли из-за того, что так спасал Эдди, то ли из-за того, что Фрэнк сам по себе был человеком не ахти. Жених сбросил с себя уже не дышащее тело, Парк пытался успокоиться, вытирая кровь с рук об одежду. Не смотря на Глускина, Вейлон развернулся, начиная стягивать с себя комбинезон душевнобольного. Вытерев остатки крови тканью, программист взялся переодеваться в свои вещи, которые ждали его на одном из стульев. Повезло, что одежду не залило кровью каннибала. Глускин удивленно наблюдал, как из психа Парк превращается в законопослушного гражданина в рубахе, джинсах и куртке.  — Тебе тоже надо переодеться, — кивнул Вейлон на залитого кровью Жениха. Ножом программист вскрывал замки, надеясь найти там хоть что-нибудь по размеру. В одном из ящиков, видимо, охранника, Парк нашел сменную одежду. Через пару минут Эдди был в модной толстовке и спортивных штанах. Обувь по размеру не подошла, так что Глускин остался в туфлях.  — Ты такой красивый, — прошептал Жених, проводя по щеке программиста рукой. — Мой.  — Да, твой, — отчего-то согласился Вейлон, в ответ касаясь шрамов. — Надо выбираться отсюда, — Глускин нахмурился. — Там будет лучше, Эдди. Нам будет хорошо. Жених что-то угукнул и, взяв свою «невесту» за руку, повел по длинным коридорам. Некоторые переходы были завалены, двери закрыты, но Глускину это не мешало, и он спокойно шел по лабиринтам Маунт-Мэссив. Вскоре они оказались на первом этаже, встретив пару психов, которых Эдди, не отпуская руки Парка, прирезал заточкой. Вейлон заметил знакомую стойку охраны и хотел уже рвануть к выходу, но его удержала на месте крепкая хватка Глускина. Он смотрел на Парка, как побитый пес, не знающий что ему делать.  — Давай, Эдди. Не бойся, — пытался успокоить программист Жениха, поглаживая его кисть большим пальцем. — У меня есть квартира. Вот ключи, возьми, — он протянул ему звенящую связку, которую тот, помедлив, принял. — Чего ты волнуешься? Все будет хорошо…  — Вейлон Парк? — раздалось со стороны выхода. Глускин напрягся, а программист удивился, услышав голос своего начальника. Бывшего начальника. — Вы живы? Давайте заключим контракт, — покачиваясь, Джереми Блер встал. — Вы поможете мне, а я — вам. Мужчина кинулся в сторону Парка с ножом. Эдди спокойно отбросил нападавшего и тот приземлился где-то в стороне, испуская свой последний вздох:  — Об этом никто не узнает…  — Все в порядке, дорогой Вейлон? — теперь настала очередь Глускина волноваться, глядя на озадаченное лицо программиста.  — Теперь — да. Он был хреновым начальником. Улица встретила двух мужчин осенним ветром и листвой, желтым ковром, умостившимся под ногами. Солнце больно ударило в глаза, прежде чем его вновь затянули свинцовые тучи. Асфальт темный от недавно прошедшего дождя. Тишина. Ни криков, ни стонов, ни скрежета гнилых зубов над ухом. Абсолютное спокойствие поселилось в душе Вейлона, а Глускин озадаченно осматривал местность, будто ожидал, что на них кто-то выскочит, но оного все не было на горизонте. Они вышли за территорию психбольницы, и Парк заприметил джип. Кивнув Жениху, программист направился в сторону автомобиля, намереваясь проверить его работоспособность. К удивительному везению машина не была заблокирована, а ключи лежали прямо на переднем сидении. Вейлон сел за руль, Глускин занял место рядом. Включив музыку, Парк выехал на проезжую часть и с легким сердцем отправился на свою съемную квартиру.  — Ну чего стоишь, открывай, — хохотнул программист на Эдди, безучастно стоящего перед железной входной дверью. — Ключи у тебя, — Жених, сделав лицо «А, точно!», достал металлический инструмент и, вставив его в скважину, повернул пару раз. — Добро пожаловать, чувствуй себя как дома! — не без доли иронии сказал Вейлон, чувствуя как душно в квартире. Окна были открыты незамедлительно. На горизонте небо уже начало приобретать красноватый оттенок — признак приближающейся ночи. Из холодильника большинство еды пришлось выбросить, так как она попросту протухла или заплесневела. Вейлон налил Глускину чай, достал из шкафа печенье и включил телевизор, а сам ушел в ванную, закидывая в стирку одежду. Вода горячо встретила израненное тело, заставляя коротко прошипеть из-за ощущения покалывания. Парк быстро расслабился, чувствуя, как пыль и грязь, смешанные с кровью, словно вторая кожа, отслаиваются. Он не понял, сколько просидел в ванной, может, час, может, больше, но под конец, раскрасневшийся и посвежевший, вышел из воды. Все его тело было покрыто тонкими порезами, под глазами красовались темные синяки, а щетину, переходящую в полноценную бороду, Вейлон поспешил сбрить. Домашняя футболка и штаны приятно прилегали к телу, даря чувство защищенности. Глускин, сидя на диване, уперся взглядом в экран, на котором показывали новости, и сосредоточенно слушал каждую фразу, брошенную телеведущей. Сердце программиста пропустило удар, затем со всей силы долбануло по легким и ребрам, ускоряя ход. «Ну вот, аритмия началась», — подумал Вейлон, продолжая смотреть на Жениха, — «Чем только не заболеешь после психушки». Эдди, наконец, обернулся, окидывая взглядом мужчину, и улыбнулся, вставая. Моторчик в груди Парка опять встал, а процессор в голове залагал, требуя перезагрузки. Глускин даже близко не выглядел сумасшедшим, как будто покинув Маунт-Мэссив, он оставил там что-то, что заставляло его быть психом. Если бы психбольница была сценой для съемок, то личность «Жениха» — ролью, которую кто-то ему написал. А сейчас Эдди выглядел спокойным, в каком-то смысле влюбленным, мужчиной.  — Иди… в ванную, — сглотнув слюну, прошептал Вейлон в подбородок резко подошедшего Глускина. — Не знаю, есть ли у меня одежда на тебя — надо посмотреть, — программист отстранился, подходя к шкафу и думая, имеются ли у него таблетки для сердца.  — Дорогой Вейлон… — хрипло позвал Эдди, подходя сзади к склонившемуся программисту. У того закружилась голова, но он постарался не показывать этого, выпрямляясь и всучивая Глускину какую-то одежду.  — Тебе надо помыться, — почти твердо ответил он, но проскочила какая-то толика мольбы, которую заметили оба. Эдди чуть склонился, касаясь губами лба Парка.  — Хорошо. Прошло уже полчаса, как Глускин занял ванную комнату. Вейлон переключил канал на телевизоре и, попивая пиво, вытащенное из морозилки, смотрел передачу про животных. Гепард, разогнавшись до своей предельной скорости, чтобы догнать газель, вцепился прямо ей в горло, собираясь сожрать. В этом есть какая-то своя красота. Дикая и неизведанная. Почувствовав дыхание на своей шее, Парк отклонил голову и получил поцелуй в открывшееся место.  — Эдди? — ему никто не ответил, но горячие пальцы сошлись на шее, спускаясь на плечи, оттуда на ключицы и грудь, сжимая. — Черт, Эдди, я же не женщина, — невольно процедил он, чувствуя, как пальцы поглаживают соски. Это место никогда не было у него особо чувствительным, но сейчас, почему-то оттуда расходились электрические разряды, спускаясь вниз и стягивая сладкий узел в паху. Откинув голову на спинку дивана, Вейлон притянул Глускина за бритый затылок, засовывая язык ему в рот. Жених удивился активности Парка, но ничего не сказал, с большей яростью сжимая жилистые бока. Программист оттолкнул Эдди, прослеживая за тонкой ниточкой слюны, растянувшейся между их губ.  — Пошли в спальню, — прохрипел Вейлон, и Глускин довольно утробно заурчал:  — Мой! Они дойдут до конца, Парк это чувствовал и был не против… отдаться. После ванной Эдди был ещё горячее, чем был до этого. Он вышел без футболки, выделенной программистом, видимо, не подошла. Или просто решил, что раз собирается снять, то надевать её нет смысла. Вейлон ждал этого больше, чем признавал себе. Наверно, в Глускине он чувствовал родную душу или… ещё чего родного. Что-то внутри ещё хотело взять дело в свои руки, оттолкнуть, возыметь контроль, но Парк расслабился, позволяя брать себя. Эдди был на удивление нежен, разрабатывая мужчину. Из-за отсутствия смазки приходилось использовать слюну, и язык, прошедшийся по ложбинке, заставил судорожно затрепетать, сжимая простыни. Язык у Глускина тоже был горячим, он словно костер, который за место воды залили бензином. Он разгорался, забирая в свое пламя все, чего мог коснуться. Вейлон тоже подвергся его влиянию, абсолютно отключая разум. Орган Жениха был большим, полностью заполняющим. Пронзив болью, замер, позволяя привыкнуть к своим размерам. А глаза у Эдди… счастливые с такой примесью благодарности, что даже не понятно, что Парк такого сделал, чтобы подарить мужчине такую радость. Первый толчок, второй, сквозь боль какое-то странное ощущение, заставляющее сводить колени, сжимать пальцы на ногах и хватать губами воздух. И голос срывается, переходит на другую тональность; стоны над ухом, короткие поцелуи по всей коже, дарящие сладкую слабость. Горло болит от криков, пальцы не слушаются — царапают чужую спину. До крови, до слез. И чувство в животе приятное, тянущее и покалывающее — правильное. Простыни безжалостно испорчены, одеяло на полу. В комнате жарко, по коже стекает пот. Глускин остановился, вжимаясь в тело программиста. Целует горячо, безжалостно и страстно, желая поглотить и сделать частью себя, чтобы Парк никогда не смог от него уйти. Вейлон отстраняется, пытаясь восстановить дыхание. Упал на подушку, не имея возможности двигаться и чувствуя, как из него вытекает липкая семенная жидкость. Простыни придется выбросить. Эдди, встав, поднял одеяло и укрыл их вместе. Он прижал мужчину к себе, не обращая внимания на его ворчание. Вейлон уже понял, что завтра вновь проснется в объятьях Жениха, но мысль ему противной не показалась, скорее приятной. И правильной. И вообще, он уже влюбился в психа, так что ему все равно. Сумасшедшие оказали на Парка плохое влияние.