Эрен любил

      Эрен Йегер любил много разных вещей.       Когда он был маленьким, он просто обожал расчесывать волосы матери перед сном. Они были мягкими, шелковистыми и пахли лавандой. Каждый вечер, сидя на мягкой постели, он долго-долго водил гребнем по прическе женщины, распутывая появившиеся за день новые узелки. Волосок к волоску. Затем, убедившись, что нет ничего, что ему не нравится, маленький Йегер запускал тонкие пальчики в черную шевелюру Клары и наслаждался нежностью и мягкостью. А потом зарывался носом в лавандовые пряди и глубоко вдыхал, стараясь запомнить ощущения до следующего вечера, чтобы потом опять повторять свои действия. Так, под тихое мерное потрескивание дров в камине, размеренное дыхание матери и успокаивающий аромат лаванды, мальчик засыпал.       Он делал так постоянно. Это помогало заснуть, помогало успокоиться и забыть о проблемах — мальчишки, которые постоянно задирают, запреты взрослых, ссоры с Микасой и Армином… темные волосы с ароматом лаванды даровали спокойствие и уверенность в завтрашнем дне.       Пока не пришли титаны.       Конечно, с ужасом смотря на то, как мать достает из-под упавшей балки гигант, Йегер не думал о волосах. Он вообще ни о чем особо не думал — в голове было только одно слово: «Спасти!».       Не спас.       Впервые он почувствовал, что чего-то такого непонятного недостает, уже когда сошел с корабля. На борту спать не хотелось, потому что адреналин, печаль и злость били через край, но, сойдя с судна, он наконец почувствовал усталость во всей ее красе. Эрен, когда им все-таки дали место для ночлега, первым завалился на матрас, и уже в полудреме понял — не было матери.       Такое бывает, когда ты теряешь кого-то, но ты не осознаешь, что именно потерял. Кажется, что он все еще тут, просто далеко… но мать умерла.        Тогда Йегер понял, что ничто не остановит его от уничтожения всех мерзких титанов, грязных, страшных, опасных животных. Месть не заставит себя ждать!       Но до сих пор каждую ночь он, хоть и не хочет признаваться самому себе, скучает по волосам матери.

***

      Эрен любил искусство.       Он любил разглядывать книжки с картинками, которые были такой редкостью в Шиганшине, и представлять, что он находится там. Он любил вырисовывать странные узоры на земле палкой хвороста, которую стянул из дома. Ему нравилось видеть сны, те сны, в которых у него были краски, которыми мальчик мог изрисовать небо. И, даже после всех лишений, которые случились с ним за пять лет, он не переставал любить все красивое.       Когда капрал устроил генеральную уборку в старом замке, Эрен нашел старинный гобелен. Он был выцветшим, но все еще красивым: на полянке вместе собрались сатиры и музы, веселясь и играя на лирах и арфах, и, хоть парень не знал, что это за странные существа, и вообще что происходит на картине, он бережно отряхнул его от пыли и забрал себе. Мало ли что придет в голову Риваю, этот чистоплюй может и выкинуть, и порвать, и еще куда-то засунуть.       Во время своих ночных прогулок по замку, вызванных кошмарами, Йегер однажды нашел фортепиано. Это было похоже на сон — пожелтевшие клавиши, издававшие расстроенный звон, и Эрен, который медленно нажимал одну за другой и наслаждался, впитывал в себя эти звуки, медленно растворяясь в них. Благо, стены замка были толстыми, и никто не проснулся. После этого рядовой впервые за долгое время спал без снов, в полном спокойствии.

***

Эрен любил многое. Он любил соседского черного кота, обычно неласкового, но иногда дававшего почесать пузико, и громко мягко мурчащего от почесываний. Он любил ясные ночи, когда можно смотреть на звезды и размышлять о чем-то высоком. Он любил те вещи, которые пробовал всего раз в жизни, но этого раза хватало надолго. Он любил мандарины, которые однажды достал отец на новый год. В Шиганшине вообще все кроме картошки, хлеба и риса было чем-то безумно новым и очень интересным.       Еще Йегер любил мороженое. Однажды в такой жаркий день, что даже капрал, ледяная глыба, стянул сапоги и отбросил в сторону излюбленное жабо, Криста, добрая душа, вспомнила, что знает, как сделать что-то похожее на фруктовый лед. Саша, в свою очередь, притащила из кухни бочку с каким-то соком, не похожим ни на что. В подвалах замка, хоть и было страшно, сыро и холодно, кое-как подморозили сок, разлитый по кружкам, и в самое жаркое время, после полудня, все уже с удовольствием слизывали текущий фруктовый лед с пальцев, рук, щек. Есть быстро тающее мороженое — не самое чистое действие, но было настолько невыносимо, что даже сам Ривай не удержался.       Эрен старался растянуть удовольствие. Он, усевшись в углу рядом с Армином, безуспешно стараясь не шуметь и не уделаться, посасывал холодное лакомство. С закрытыми глазами, припухшими от стараний губами и — тихим-тихим, — сорвавшимся с них стоном. До Йегера никому особого дела не было, и никто не обратил внимания, кроме Арлерта и еще одной пары угрюмых серых глаз.       Эрен заметил, что на него смотрел капрал собственной персоной. Раскрасневшиеся щеки Аккермана он списал на жару, немного более тяжелое, чем обычно, дыхание — на спертый душный воздух. Обращать внимание на настежь распахнутые окна Йегер даже не думал. Да и мало ли причин, по которым он смотрит?       Ах да.       Еще Эрен Йегер любил Леви Аккермана.       Он не знал, как так получилось, но в один прекрасный (или ужасный) день, на тренировке по рукопашному, он, опять упавший из-за подсечки капрала, и безмерно расстроившийся, резко посмотрел на начальника немного по-другому.       «Я и не замечал, что у него такие красивые глаза» — мелькнуло в мыслях. Эрен запрятал эту странную мысль подальше, чтобы потом обдумать. Сейчас было не время.       Он поднялся и продолжил. Все хорошие солдаты, несмотря ни на что, должны подниматься, идти и сражаться дальше. Йегер же, хоть и был титаном, продолжал хотеть стать первым (после Ривая, конечно же) солдатом человечества, чтобы резать титанов направо и налево сначала мечами, а потом, обратившись, рвать собратьев на куски, помогая своей, человеческой армии.       Вечером, сидя на койке, он думал. Хоть и капрал говорил, что ему там нечем думать, но он же не знал Эрена, правда?       К утру наконец додумался, и осознал, что к капралу его тянет как к мужчине. Эрен вообще не особо задумывался о том, кто ему нравится до этого момента, если честно. Пока сверстники бегали за уже грудастыми девочками и обжимались с ними же за углом школы, мальчик сидел с Армином или Микасой, тихо разговаривая о будущем или о мире за стенами. И в кадетском корпусе, пока молодые люди осознавали свою сексуальность и бороздили неизведанные моря тел противоположного пола, ничего особо не изменилось. Только вместо того, чтобы сидеть и говорить о будущем, они тренировались. Парень и целовался-то всего раз. С Армином. За проигрыш в карты, и опять же в 104 кадетском корпусе.       А к Леви его тянуло. И Йегер понять не мог, почему.       А капрал, как назло, забывал о личном пространстве, когда дело казалось тренировок или же наказаний. Однажды, пока Аккерман наказывал его — Эрен даже уже не помнил, за что, — он очень двусмысленно вклинился коленом между ног рядового, прижав к стене. И плевать, что он это делает, чтобы головой врезать в нос подопечного, члену Эрена все равно. Он все равно напрягся, и по низу живота растеклась приятная истома, которую — как странно! — не убрали даже последующие пинки, тычки и в который раз выбитый зуб («Отрастет же потом опять» — говорил капрал). И в подобные моменты, пока личное пространство Йегера смешивалось с личным пространством Ривая, рядовой очень ясно ощущал запах капрала.       Он пах мылом, какими-то травами (Ханджи экспериментировала со своими мазями на том, кто первый попадался на глаза, и капралу не повезло), и самую чуточку — потом.       А его волосы, находящиеся в опасной близости к лицу Эрена, были черными, шелковистыми и пахли лавандой.       То, что они были шелковистыми, проверить не удавалось, но выглядели они чистыми, блестящими и очень, очень красивыми. И пахли детством, домом, матерью и забытым уже за пять с лишним лет спокойствием.       А еще однажды Эрен увидел, как капрал спит. Это было просто незабываемым зрелищем, одновременно и милым, и таким горячим, что вот уже недели две точно Йегер в душе вспоминает приоткрытые тонкие губы, сползшее жабо на расстегнутой на две пуговицы рубашке и тонкие пальцы, которые хоть и выглядели такими хрупкими, очень хорошо убивали и избивали. А еще Аккерман мурлыкал. Натурально мурлыкал, видимо, от тепла в комнате, и, когда чуткий слух рядового уловил мурчание, Эрен возбудился еще сильнее. Бочком, по стенке, он вышел из кабинета капрала и понесся в свой подвал. Перед глазами стояли острые ключицы, тонкие пальцы и приоткрытые губы, а в штанах стоял член.       В общем, Эрен мучился, и понятия не имел, что с этим делать.

***

      Как будто бы Ривай не замечал. Очень тяжело заметить, как щеки рядового приобретают все более красный оттенок, пока тот смотрит на него в столовой. Очень тяжело было заметить стояк и спустившуюся с уголка губ ниточку слюны, появившиеся, пока капрал его избивал вчера вечером. О, и да, как можно забыть — шлюховатые стоны и тихое, едва слышимое «Л-леви…» сопляка, доносившиеся из душа. И ведь даже не стесняется, что кто-то может рядом быть!       Правда, и капрал сам не брезговал передернуть на упругую задницу, безбожно сильно обтянутую форменными бриджами и возбуждающе перетянутую ремнями УПМ. Раньше во время приступов бессонницы он просто сидел в кресле, отчего потом адски болела шея. Сейчас же он тихо дрочил, — и на кого, черт возьми? на шестнадцатилетку! — вспоминая, как выгибался под ним Эрен, и представляя себе, как он заставит его выгибаться под собой, и тот сожмется… да, именно так… Эрен!..       Засыпалось после таких фантазий на удивление хорошо.       Капрал Леви любил очень маленькое количество вещей. Он любил чай, — когда был еще таким сопляком, как Эрен, хотел открыть свой чайный магазин, — он любил свой шейный платок, который делал его таким элегантным и похожим на аристократа — так ведь и не скажешь, что Ривай — сын простой шлюхи из города отбросов. Он любил чистоту и порядок. Леви помнит, как грязно было в подземном городе, Леви до сих пор помнит, как насиловали всех вокруг сплошь и рядом, как он сам убивал людей, тогда еще пачкаясь в их крови, и шел домой, где не было ничего хорошего. Там были Фарлан с Изабель, там было почти пусто и очень, очень грязно. И вода была грязной, и когда он пытался отмыться от всей этой грязи, она въедалась все глубже и глубже, пока не засела в сердце тогда еще не капрала. Было очень много грязи и снаружи людей, и внутри, и ему до сих пор хочется стереть ее всю из себя и из других.       А мальчишка был чистым. От мальчишки пахло мылом — не тем, которое использовал Ривай, а более дешевым, тем, которое выдают рядовым солдатам. От него пахло мылом и его детским запахом. Его было не описать словами — что-то свежее, сладкое, мягкое и чистое, непорочное. Что-то, что хотелось забрать себе и не отпускать никогда и никуда. И капрал заберет.       И капрал был абсолютно уверен, что когда заберет, он будет первым.       И единственным.

***

      Близились праздники. Новый год подготавливал мир к своему наступлению, рассыпая снег по земле, по крышам и по веткам деревьев днями и ночами. При этом небо было не то чтобы ясным, но достаточно чистым, чтобы можно было видеть звезды. Мороз стоял злой и колючий, как взгляд капрала Леви, но никому из разведотряда не было до этого никакого дела. Напялив форменные утепленные плащи с двумя крыльями на спине, все высыпали на улицу и игрались в снегу как дети малые. Даже Эрвин, мать его, Смит, под натиском майора Зоэ вылез и упал в снег лицом. Ханджи потом еще на него прыгнула, и… ну, в общем, упокоите, святые стены душу командора. Не веселился только один человек, и понятно кто. Он просто в своем стиле маньяка наблюдал из окна за Эреном, разлегшимся в сугробе с глупо-радостным выражением морды. Тьфу, блядь, и почему такой радостный?       А за обедом все шумели намного громче обычного, обсуждая, что бы кому хотелось получить на новый год. Капрал скучающим взглядом обвел зал, даже не задерживаясь на сопляке-недотитане, как обычно. И тут, перекрикивая общий гул, раздался визг Ханджи:       — Леви, а ты чего хочешь?       И все, как назло, услышали. И замолчали. А капрал, мысленно проклявши ученую, процедил:       — Чтоб ты сдохла, дорогая.       Ханджи рассмеялась и отстала. Слава стенам. Зато пристал Йегер, уставившийся огромными глазищами в упор. Кстати, может узнать, чего он хочет?       Капрал медленно и грациозно выплыл из зала, по пути услышав желание Блауз о картофельных плантациях вокруг замка, фразу «Ой, Кирштайн, тебе бы только лошадей ебать, да?» (чему про себя усмехнулся) и реплику Йегера:       — А я вот мандарины только раз в жизни попробовал. Тогда даже Микасы с нами еще не было, и отец привез по два на каждого. С тех пор каждый новый год хочется мандаринов…       Ривай не знал, был ли это намек или нет, но решил, что почему бы и нет. Пока не стемнело, нужно побыстрей добраться до города…

***

      Эрен расспросил абсолютно всех, кого не боялся, то есть, всех, кроме майора Ханджи (эта больная на голову его и сейчас может на эксперименты забрать). Никто не знал, где капрал, но Жан, уже немного поддатый (и где только заначку прятал, засранец), предложил подождать его в капраловской спальне. Мол, праздник, может, и не убьет. Эрен помешкал и отправился наверх.       Йегер решил, что стоит быть честным с собой и с Леви. Будь что будет, он уже готов принять мучительную смерть от лучшего воина человечества, но он, черт возьми, его поцелует!       На большее у Эрена смелости не хватило думать, но он отважно зашел в пустую комнату и присел на краешек кровати. И сам не заметил, как заснул.       — Рядовой, ёб твою мать!       Эрен поморщился, но глаза не открыл. Он всю ночь провел в раздумьях, а ему еще и эту не спать — праздник же.       — Не надо ёб мою мать, пожалуйста, сэр…       Капрал опешил.       — Хочешь, буду ёб тебя?       Эрен открыл глаза и, увидев перед собой Ривая, медленно покрылся краской от кончиков ушей до кончика носа. Парень почти незаметно кивнул.       — Кричать будешь? — приподнял бровь капрал. Рядовой в ответ неопределенно мотнул головой.       И тут произошло что-то вполне ожидаемое, но очень странное для Эрена, да и для Леви тоже. Они оба привыкли к тому, что тот жесток до неприличия.       Капрал поцеловал Йегера. Мягко, будто спрашивая разрешения, легко коснулся губ и отстранился. Эрен, которому стало безумно горячо, а сердце стало биться где-то в горле, шумно вдохнул. И потянулся за вторым.       А за вторым пошел третий, затем четвертый, пятый, седьмой… Леви потерял счет.       Эрен не понял, как так вышло, что он уже без рубашки, что над ним навис капрал, что… ах, черт!       Горячая рука Ривая проникла в трусы Эрена, отчего тот застонал. Мягкими движениями обводя уже давно стоявший член, капрал продолжал целовать парня, исследуя языком его рот. Вдруг Йегер оторвался от губ Леви с громким хлюпом и слегка оттолкнул его.       — Что не так? — взволнованно прошептал разгоряченный Аккерман. А вдруг он все не так понял? Может, стояки — это всё подростковые проблемы? А как тогда обьяснить «Л-леви…» в душе? Послышалось?.. Но Йегер прервал поток мыслей, когда начал:       — Капрал, мне кажется, мы все-таки не должны этого делать… это же неправильно, так?       Про себя Ривай облегченно вздохнул.       — Ты сам хочешь?       — Да, — покраснел пуще прежнего Эрен.       Капрал без слов продолжил. Он провел нежную дорожку поцелуев от уголка губ к впадинке между ключиц, лизнул ее, отчего Йегер захлебнулся воздухом. Капрал, ухмыльнувшись, продолжил ласкать Эрена губами, попутно стаскивая эти ненавистные и в то же время любимые облегающие бриджи вместе с нижним бельем. Проведя языком от пупка к внутренней стороне бедра, капрал прикусил нежную кожу. Йегер всхлипнул и вцепился рукой в простынь, сминая ее, и попытался дотянуться другой рукой до чего-нибудь, просто, чтобы ухватиться…       И сжал в кулаке шелковистые волосы Ривая. Тот зашипел и куснул внутреннюю сторону бедра сильнее — завтра останется синяк, который даже с помощью регенерации не будет уходить долгое время. Эрен не обиделся — заслужил; но руку с волос не убрал, напротив, зарылся в них и стал перебирать.       А капрал замурлыкал. От этого тихого звука Йегер просто крышу снесло — и он начал скулить что-то отдаленно напоминавшее «Л-леви… пожалуйста…».       И Ривай выполнил просьбу, заменив руку, до этого все еще поглаживающую член, на губы. Подул на кончик, мягко коснулся кончиком языка головки, провел с небольшим нажимом по всей длине. У Эрена в глазах звезды начали светить, и он застонал во весь голос, прямо как когда дрочил в душе, и его слышал капрал. Шлюховато застонал. Для Леви это послужило последним толчком, и он резко заглотил член до самого упора, до гланд, и вытащил изо рта с пошлым хлюпаньем. Капрал потянулся к тумбочке и достал смазку.       Обильно смазав пальцы, он мягко ввел один в Эрена, отчего тот лишь всхлипнул, но не застонал. Поняв, что парень не очень-то и напряжен, Ривай просунул и второй палец. Ох, блядь, какой же этот парень узкий! Через какое-то время капрал добавил и третий и начал размеренно двигать ими, чтобы растянуть отверстие. Когда рядовой более-менее расслабился, Леви вытащил пальцы и смазал свой член. Ему ни капли не хотелось сделать мальцу больно, и смазки было намного больше, чем тот обычно использовал.       Ривай медленно вошел в Эрена. Парень застонал во весь голос, ощущая себя безумно наполненным. Капрал же чуть ли не задыхался от напряжения и давления, в глазах немного потемнело. Святые стены, как же все-таки узко…       Подождав, пока они оба привыкнут к новым ощущениям, Ривай начал медленно двигаться. Глаза Йегера начали слезиться, и он прикусил губу, чтобы не закричать в голос от распирающего его удовольствия. В глазах потемнело, и он понял, что не может сдержаться…       — Капрал, я больше н… — он не успел договорить и излился себе и Риваю на живот, оставляя ногтями красные отметины на ладонях и поджимая пальцы на ногах. Его и без того тугое колечко мышц сжалось еще сильнее и Леви кончил в Эрена с громким стоном. Он сгреб рядового в охапку и нежно чмокнул в висок, но тому, похоже, было уже все равно. Он находился в полудреме, балансируя на краю реальности и эйфории от первого в жизни настоящего оргазма. Эрен обнял его в ответ сквозь сон и пробормотал тихое:       — С новым годом, сэр, — шмыгнул носом, — я люблю вас… — и провалился в обьятия Морфея.       Впервые за долгое время Леви не думал о том, что стоит пойти помыться (грязно же), о мешке с мандаринами, одиноко лежащем у двери. Вокруг было тихо, и только за окном бой часов и радостные крики Разведотряда нарушали тишину. Падали мягкие снежинки, мерно сопел под боком Йегер, где-то на прикроватной тумбе тикали карманные часы. Мягким, теплым, обволакивающим светом укутывала всю землю вокруг желтая луна, рядом с которой были видны ее яркие дети-звезды.       Йегер любил звезды, мандарины, темные мягкие волосы с ароматом лаванды, а еще больше любил обладателя этих волос.       Ривай любил огромные голубые глаза, мягкую кожу и громкие стыдливые стоны рядового Йегера, а больше них он любил только всего Эрена целиком и свой чай.       И все у них будет хорошо.