Привычка

— Может быть, тебе достаточно, дружище, — обеспокоенно произнес Ремус, бросая красноречивый взгляд на полупустую бутылку крепкого огневиски в руке Сириуса. — О, не будь занудой, старина Луни, — хохотнул Бродяга, похлопывая друга по плечу сильнее, чем стоило. — Не каждый день лицезреешь, как женится Олень, тем более, такой славный, как наш Джимми. Блэк с трудом встал из-за стола, едва не опрокинув добрую половину блюд, и подмигнув Джеймсу и Лили, которые, казалось, были так поглощены своим счастьем, что не замечали ничего и никого вокруг, нетвердой походкой прошествовал к выходу. Сейчас ему просто необходимо было проветрить голову. Прохладный августовский ветер немного освежил сознание, заставив рассудок проясниться. Сириус присел на ступеньки невысокого крыльца, ведущего ко входу в праздничный шатер, и закурил. Дурная привыка, начавшаяся с одной затяжки, стала сродни инстинкту. Блэк и не заметил, как пристрастился. Паршиво. Она ведь тоже стала для него чем-то вроде никотина, той самой пачкой «Dunhill». Сириус попробовал, а бросить не смог, да и не захотел. Сколько раз он убеждал себя в том, что это неправильно и априори не приведет ни к чему хорошему, но почему-то продолжал смалить одну за одной. Бродяга даже почти поверил, что странное трепыхание в груди при виде Лили Эванс ничего не значит, что если его игнорировать, то оно пройдет, исчезнет само по себе. Почти. Сириус не помнил, когда началась эта больная привязанность. Сейчас казалось, что она представляла собой нечто перманентное, незыблемое и постоянное. Нечто, что с каждым годом лишь прочнее укреплялась в сознании Звездного мальчика, становилось самим его нутром. Сириус хотел сказать Джеймсу. Правда хотел. Однажды он заявил, что идет на свидание со шлюшноватой Оливией Митчелл, а сам снял номер в дешевом мотеле Хогсмида и нажрался там до беспамятства в полном одиночестве, разбив в комнате все зеркала, потому что оттуда на него смотрел предатель и ублюдок, который бесстыдно любил и хотел девушку своего лучшего друга. На следующий день, помятый и похмельный, Блэк с повинной пришел к Поттеру, но увидев счастливую беззаботную рожу лохматого дружка, в глазах которого отражалось безоговорочное доверие, не смог произнести ни слова. Язык словно онемел, связался узлом и отказался ворочаться во рту. Сириус позволил себе непозволительную слабость недосказанности, за которую дорого платил каждодневными уколами совести. Когда-то на первом курсе четверо мальчишек поклялись друг другу в вечной дружбе. Это обещание, данное на крови, навсегда скрепило судьбы детей нержавеющими узами, что были прочнее, чем Непреложный обет. За все время, проведенное плечом к плечу, никто из бывших юнцов никогда не нарушил клятву. Никто, кроме Сириуса. Когда Лили и Джеймс предложили Бродяге стать шафером на их свадьбе, тот ни секунды не колеблясь, согласился. Удивительно, но Блэк подошел к подготовке праздника со всей серьезностью и ответственностью, которые так претили его вольной натуре. Он хотел, чтобы все было идеально, где-то в глубине души стремясь этой самой «идеальностью» искупить вину. Чертову вину перед собой, перед Ремусом, перед Питером, перед Джеймсом, перед Лили. Лили. Сколько раз он, словно пробуя на вкус, перекатывал на языке это имя. Имя, которое представляло собой неписаное табу, которое давило спазмом на горло, душило, но в то же время заставляло дышать, в том числе и табачным дымом, растворяющемся сейчас в августовской прохладе ночи. — Значит, ты все-таки не бросил, чертов Пес, — неожиданно раздался за спиной Блэка звонкий голос Сохатого. Поттер отпустил Сириусу дружеский подзатыльник и разместился рядом с ним на ступеньках. Некоторое время они молчали.  — Знаешь, Бродяга, я так счастлив, — внезапно выпалил Джим, во все глаза глядя в ночное небо, усыпанное миллиардами крошечных звезд.  — Я тоже счастлив, Сохатый, — искренне произнес Сириус, крепче сжимая между пальцев тонкую сигарету. — Я брошу, Джим, — вдруг твердо заявил Блэк. — Это всего лишь привычка. Я брошу. — Я знаю, Сириус, — улыбаясь, ответил Джеймс, который ни капли не сомневался в друге.