До девятки кубков

They say we are dreaming too big I say this town's too small

— Я думаю переехать. Рука Терезы не дергается — все так же ровно держит чайник, из которого льется кипяток в его кружку. Он смотрит на плавающий пакетик чая и нервно проводит пальцами по поверхности чашки — словно это может как-то сгладить сказанное. — Ты молчишь, — произносит данный факт, как должное, потому что молчать не в стиле Терезы — в ней слов больше, чем рыб в самом большом аквариуме, но она хранит молчание, которое почему-то кажется болезненно понимающим и чуточку совсем — прошитым одобрением. Если Тереза многозначительно молчит — она одобряет. Только начинает мешать карты чуть быстрее, но не более того. — Мне не нужно говорить, — отвечает она спустя пару минут, доставая с полки четвертую за этот вечер колоду, — потому что ты и так знаешь, что я скажу. — Твоя правда, — кивает Ньют, стискивая в руках кружку с остатками чая на дне; думает, что лучше бы это было вино, но не говорит этого вслух, — но я думал, что… Руки Терезы замирают, гладят карты и откладывают их в сторону. Она смотрит на Ньюта хмуро, угрюмо почти и чуточку осуждающе, но вовсе не из-за того, что он сказал ранее. А просто потому, что он вдруг вздумал вообразить себе, что она может что-то не понять. — Ты… — начинает мягко она, складывая вместе руки и так же мягко улыбаясь, — ты лучший, ты знаешь? — Нет, — почти возмущается Ньют, выпуская кружку из рук, которая дергается многозначительно, замирая на столе чем-то мертвым, но все равно горячим — как он сам. — Я просто подумал, но… — Думать так много вредно, — смеется она, смахивая со стола крошки печенья, которое Ньют бессовестно схавал еще минут десять назад. В Нью-Йорке в этом июле стоит непроницаемая духота — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Тереза говорит, что так почти каждое лето, но Ньюту все равно сложно свыкнуться с мыслью, что в июле где-то может быть настолько жарко — он привык к хмурому и дождливому Сиэтлу, от которого, если честно, хотелось отвыкнуть и оставить позади вместе с тяжелыми низкими облаками и влажным воздухом. До двадцати лет он ни разу не бывал в Нью-Йорке — впервые приехал, когда Тереза позвала в гости, и Ньют до сих пор слишком хорошо помнил тот телефонный разговор: Тереза звучала веселой и чуточку пьяной, а на фоне кто-то разговаривал. Как он узнал позже, подруга пересматривала любимые серии Сверхъестественного, открыв бутылку вина, которую сам Ньют подарил ей на прощание. Они были вместе со школы, и отпускать настолько дорогого сердцу человека на другой конец страны было невыносимо тяжело, но Ньют отпустил, потому что знал, что Терезе нужно это и что она ни за что в жизни не откажется от принятых решений. Теперь же это нужно ему. И признать данный факт было еще тяжелее, чем отпускать близкого человека в неизвестность. Но теперь они хотя бы будут делить эту неизвестность на двоих. — Восьмерка кубков, — говорит Тереза, достав случайную карту из колоды Таро; кладет ее на стол и пару раз постукивает по картинке указательным пальцем. — Слишком сложная карта, чтобы описать ее значение в двух словах. — А ты попробуй, — Ньют снова хватается за уже пустую кружку, ибо ему просто необходимо чем-то занять свои руки. — Она ни плохая, ни хорошая. Это карта перемен и осознанного прощания с прошлым, которое перестало быть важным. И прощание это делается с тяжелым сердцем в ситуации, которая кажется безвыходной. Это решимость вступить на тернистый путь, который, однако, не известно, куда может привести. Ты понимаешь, да? — Тереза поднимает на него взгляд; уголки ее губ дергаются. Ньют понимает. Слишком хорошо понимает. И это пугает больше всего. — Но… ты знаешь, какая карта идет следом? Девятка кубков, которую я могу описать всего двумя словами: «мечты сбываются». И я верю, что твой тернистый пусть приведет тебя именно к этой девятке. Ты ее найдешь. За окном начинает темнеть. Тереза включает телевизор и смотрит прогноз погоды на завтра, хотя занятие это абсолютно бесполезное, но она делает это скорее по привычке, потому что в ней еще живы воспоминания о частых дождях в Сиэтле. Терезе всегда нужно было солнце, но по кристально-прозрачному стеклу ее души никогда не перестанут стекать капли дождя. Через полчаса они открывают бутылку вина и начинают дурачиться, отложив тревожный для Ньюта разговор. Тереза изображает своих коллег, скачет по квартире настоящим гарцующим пони и каким-то образом умудряется забрызгать красным вином шторы. К полуночи Ньют достаточно пьян, чтобы проделывать подобные трюки самому под одобряющее от Терезы «давай, разнеси тут все». — Знаешь, что мы сейчас сделаем? — ее глаза блестят. — Очередную дичь, как мне думается, — хмыкает Ньют, сидя на столе и болтая ногами. Она достает из письменного стола листок с ручкой и кладет их перед Ньютом, который спрыгивает со стола и смотрит непонимающе. — Пиши, — говорит Тереза, — все пиши, абсолютно. Обо всех своих страхах, надеждах, мечтах. — Зачем? — Увидишь, — она разливает остатки вина по бокалам и садится напротив. Ньют не особо горит желанием заниматься подобными вещами, но он все равно это делает, потому что если Тереза так сказала, значит, это нужно. У него уходит почти полчаса на то, чтобы сгруппировать поток мыслей в своей голове и перенести его на бумагу. Тереза все это время сидит рядом и потягивает вино, даже не думая заглянуть в его листок, потому что она и так знает, что Ньют там пишет. Когда бокалы пустеют окончательно, Ньют откладывает ручку, а Тереза подрывается с места, достает из нижнего кухонного шкафа какую-то старенькую тарелку и говорит: — Идем. А Ньют уже и не спрашивает, куда и зачем — просто следует за ней. Тереза приводит его на крышу многоэтажки, в которой расположена ее квартира. Ньют уже бывал тут пару раз, но никогда летом, и первое, что он делает — запрокидывает голову и смотрит на загазованное небо почти без звезд. Смотрит на одинокие мигающие точки, разбросанные то тут, то там, и думает, что они чем-то похожи на него — почти исчезнувшие за яркими огнями города, но все равно пытающиеся светить. Они прячутся от ветра за стеной, и Тереза протягивает ему зажигалку. — Сожги листок. — Мы действительно будем делать все то, о чем я подумал сейчас? — Предпочитаешь бросать монетки в фонтан? — Нет, — он улыбается, — я предпочту быть дураком. Он чиркает зажигалкой и дарит своим мечтам на бумаге огонь. Смотрит на то, как падает пепел на тарелку, подставленную Терезой. Выпускает последний клочок из пальцев, наблюдает, как он догорает и затихает. Его надежды и мечты только что сгорели, но вовсе не для того, чтобы исчезнуть, а чтобы стать чем-то новым. Обрести крылья и улететь. Тереза ссыпает пепел в его раскрытую ладонь, которую Ньют накрывает второй. Они вместе подбегают к парапету, и он едва не запрыгивает на него, вовремя думая о том, что идея это не совсем хорошая — особенно после бутылки вина. А так хочется узнать, насколько звезды яркие сейчас за огнями города. Он раскрывает ладони и смотрит на то, как ветер подхватывает пепел и уносит его сначала вперед, а затем резко вверх. Его сгоревшие мечты-фениксы слетают и проверят вместо Ньюта, насколько ослепительно светят звезды, что так похожи на него. — Все будет хорошо, — говорит Тереза, тоже поднимая голову к небу. Ньют только тихо улыбается в ответ. Он переезжает через две недели. Возвращается в Сиэтл, договаривается с начальством, что какое-то время будет работать удаленно, собирает вещи — всего один чемодан, — прощается с родителями и уезжает. Тереза встречает его в аэропорту, а он вручает ей огромный зонт с рисунком галактики на куполе, который купил перед самым отъездом ей в подарок. В Нью-Йорке все еще нет дождей, но иногда нужно спасаться и от дождя, что идет внутри. В квартире Терезы за две недели абсолютно ничего не меняется — только прибавляется пара бутылок вина в шкафу, и одну из них они открывают почти сразу, как переступают порог. Сидят на кухне до глубокой ночи, просматривают объявления на разных сайтах недвижимости и хрустят чипсами, которые, кажется, в доме Терезы не заканчиваются никогда, а Ньют вдруг чувствует себя бесконечно счастливым, потому что вот, вот оно — он смог. Он приехал. Тереза уходит на работу с рассветом, поспав всего пару часов, а Ньют валяется в кровати до полудня, после чего начинает звонить по объявлением, вкладки с которыми они оставили открытыми ночью. Когда подруга возвращается, они вместе едут смотреть квартиры, однако ни одна из них Ньюту почему-то не нравится, хотя, казалось бы, придраться почти не к чему, но Ньют все равно придирается: в первом месте вид из окна прямо на соседним дом, во втором этаж слишком низкий, в третьем — нет балкона, а он, может, очень хотел этот дурацкий балкон. Тереза смеется и говорит, что нормально живет и без него, а курить никто не мешает прямо на кухне, но он сопит расстроено и курит сигарету за сигаретой, пока они идут домой пешком. По пути останавливаются перед уличными музыкантами, которые играют известную «Billie Jean» на свой лад. Ньют выгребает из карманов всю мелочь, какую только смог найти, и предлагает Терезе купить текилы. Небо над Нью-Йорком все такое же загазованное и без облаков, но закат, стелющийся алым по окнам высоток, выглядит красивым настолько, что Ньют не выдерживает и останавливается, запрокинув голову до хруста шеи. Тяжелый пакет с продуктами, который он несет, рвется, и из него выскакивает бутылка пива, разбиваясь вдребезги у его ног, а Тереза начинает хохотать, будто полоумная. Сгибается пополам и гогочет, игнорируя неодобрительные взгляды прохожих, но не проходит и десяти секунд, как она начинает вопить «текила! текилу лови!», и Ньют ловит — та начала проскальзывать наружу через дырку в пакете. И все это настолько абсурдно, но от того еще более уморительно, что он начинает посмеиваться следом. А продукты до дома они тащат в руках. За следующую неделю они выпивают слишком много алкоголя и выкуривают еще больше сигарет, но Ньюту немножечко, самую чуточку плевать на свой образ жизни сейчас, потому что вот это все — бессонные ночи, разговоры на кухне с душным прокуренным воздухом, куча грязных бокалов, которые они постоянно забывают помыть, — оно напоминают ему о том, что он все сделал правильно. И он там, где должен быть. Но почему-то грудь не покидает чувство, что чего-то не хватает, и нехватка эта расплывается под ребрами загазованным небом с одинокими мигающими точками звезд. — Когда ты уже определишься с выбором, а, — ворчит Тереза одним вечером, — мы столько квартир посмотрели, а тебе все не нравится. — Поверь мне, я сразу пойму, что это моя квартира, а пока тебе придется потерпеть меня еще немного, — извиняюще улыбается Ньют. — Держи, — она придвигает к нему стопку листов, — я тут на работе еще кое-что посмотрела и распечатала понравившиеся варианты. Завтра сходи посмотреть. И Ньют идет. Встает рано утром всего на пару часов позже Терезы и обзванивает пять или шесть объявлений. Ленится откровенно мыть кофеварку, поэтому сыпет последние крохи кофе прямо в кружку и думает, что по пути обратно нужно опять зайти в магазин, потому что вчера они забыли о самом главном, а именно — кофе. Ньют ездит в разные части Нью-Йорка почти весь день и после пятой квартиры близок к отчаянию, что граничит с едким разочарованием, но больше в самом себе, нежели городе, для которого он решился перестать быть гостем. Последняя квартира была слишком хороша даже для него, но аренда за месяц превосходила все ожидания и… да, он не мог себе позволить подобное. Возможно, стоит найти вторую работу и заняться ее поисками прямо сегодня вечером. С этими мыслями Ньют покидает метро на пару станций раньше и идет в один из тех небольших скверов, в которых они с Терезой любили гулять осенью. Он бродит по петляющим тропинкам мучительно долго, курит сигарету за сигаретой и вскоре сам становится одним сплошным никотиновым облаком. Чего-то не хватает. Он в городе своей мечты, но ему чего-то не хватает. Нужно просто побыстрее найти квартиру. Ньют настолько погружается в свои мысли, что не сразу слышит задорный лай позади, а когда слышит, то уже слишком поздно. Развернувшись, он видит огромного хаски, что несется в его сторону мохнатой тучей, и успевает только попятиться назад, врезаясь спиной в ствол дерева. Хаски встает на задние лапы и упирается передними ему в грудь. А Ньют таращится на брелок с Эйфелевой башней, который болтается на ошейнике собаки, и испуганно хлопает глазами. Не успел даже жилье себе найти, а его уже огромные хаски хотят сожрать. — Джеймс, какого хрена? — кричит кто-то возмущенно, но у Ньюта обзор закрыт мохнатой собакой, да и как бы не особо ему дело есть до того, кто орет на половину парка, потому что он оцепенел от ужаса. Хаски опускается на землю и смотрит на подбежавшего хозяина, радостно вильнув хвостом. — А ну иди сюда, — грозно приговаривает парень, и пес понуро плетется к нему; его сразу же хватают за ошейник. — Прости, он вырвался. Обычно он поспокойнее, — на Ньюта смотрят взволнованно и бесконечно виновато. — Все в порядке, — давится он словами, что покидают его с трудом, и отталкивается от дерева. — Надеюсь, ты не подашь на меня в суд. За то, что выгуливаю огромную собаку без поводка и все такое. Когда хозяин собаки выпрямляется, прицепив тот самый поводок к ошейнику, Ньют сталкивается взглядом с золотисто-карими глазами и так не к месту думает про ром, что стоит у Терезы в шкафу. Красиво, цвета сахара жженого, в который сверху капнули медом. — Париж, — вырывается у него. — Что? — Ньюта не понимают; парень приподнимает брови. — Ты в Нью-Йорке, но у собаки на ошейнике Эйфелева башня, — объясняет он, мысленно хлопая себя ладонью по лбу. Самое время развернуться и быстренько скрыться меж деревьев. — А, это, — собеседник немного смущается, — это подарок. Всегда хотел съездить в Париж, но как-то не получалось. Меня Томас зовут, а этого бесстыдника — Джеймс, — хаски громко тявкает и начинает вилять хвостом. — Ньют, — представляется он следом раньше, чем вообще успел сориентироваться в ситуации. Это серьезно происходит прямо сейчас? — А ты чего тут? — То есть? — Чуть ли не целый час круги по парку наворачиваешь и за это время выкурил столько сигарет, сколько у меня даже за неделю не выходит, — усмехается Томас. — Ты следил за мной? — хмурится Ньют. — Вовсе нет. Просто так вышло. Извини. Томас опускает взгляд с неловким видом, но лишь на пару секунд, потому что почти сразу смотрит на Ньюта опять: — Так почему? А Ньют думает, что этот разговор сам по себе какой-то странный. Он в принципе не должен был зайти дальше «извини» и «все в порядке», но почему-то зашел. И не то чтобы он сам так уж сопротивлялся. — Я ищу… — Ньют запинается, смотрит себе под ноги, а после на хаски, что заинтересованно склоняет голову вбок, будто тоже слушает. Не знает, как продолжить. — Ты что-то потерял? Ньют смеется. Как можно потерять то, чего у тебя никогда и не было? — Я как бы… квартиру ищу, в общем. Сегодняшние поиски тоже закончились ничем. — О, — брови Томаса убегают куда-то вверх; Джеймс смотрит на него, поднимается и вдруг начинает наворачивать круги вокруг, заматывая ноги Томаса поводком. — Господи, да что же ты творишь, угомонись, я тебя понял, — он выпутывается и неловко глядит на Ньюта, который буквально чувствует, как эта неловкость надламывается острыми углами. — Я квартиру сдаю сам и ищу арендатора. Забавное совпадение. То есть, я еще даже объявления нигде не разместил, просто решил сдать. Если хочешь, можешь приехать посмотреть. Ньют не знает, что сказать. Просто смотрит на Томаса в ответ и уже не пытается понять, как этот странный разговор зашел еще дальше, чем до этого. Кивает коротко наконец и слабо улыбается. Случайностей не бывает, или что там Тереза любит повторять. Они обмениваются номерами телефонов, и когда Томас хочет пойти дальше по парковой дорожке, Джеймс начинается беситься и тянуть поводок в противоположную сторону — к Ньюту. Тот смеется, смеется и давится воздухом, но внутри становится легче. Особенно, когда он в последний раз смотрит в чужие золотисто-карие глаза. Тереза уже давно дома, когда он возвращается. Они открывают бутылку рома и закусывают апельсинами, которые изначально купили для глинтвейна. Ньют долго болтает первую порцию рома в стакане, разглядывает цвет и вспоминает про свои абсурдные ассоциации, которые никогда раньше в голову ему не приходили. Но ведь пришли. Всегда так приятно делать что-то в первый раз. — Позвони ему завтра же, — лыбится Тереза, — и даже если место не понравится, все равно соглашайся. — Я вообще-то квартиру ищу, а не женихов, — ворчит Ньют. Они смотрят какой-то ужастик про парижские катакомбы (под громкие подтрунивания Терезы, что если жизнь занесет его в Париж, то надо быть готовым ко всему), допивают ром и ложатся спать даже раньше двух часов ночи. Ньют действительно звонит на следующий день. Волнуется перед этим, нервно курит в раскрытое окно на кухне и пьет крепкий черный чай, потому что кофе так и не купил. Голова гудит немного, но это от волнения скорее, чем от похмелья, с которым он знаком плохо. Трубку Томас берет сразу почти, и раньше, чем «алло», Ньют слышит лай Джеймса на фоне, после чего шутит «теперь я точно знаю, что туда попал». Вечером в квартиру Томаса они с Терезой едут вместе, потому что Ньюту нужна поддержка — и да, вот именно сегодня и прямо сейчас, потому что он уже успел отвыкнуть от волнения такого аномального, что прыгает внутри чертовым попрыгунчиком, отскакивает от стенок и постоянно в легкие врезается. Увидев Терезу, Томас краснеет немного и явно хочет что-то спросить, но не успевает — та скидывает кеды и, хлопнув Томаса по плечу, непринужденно извещает его о том, что «он скорее будет с тобой встречаться, чем со мной», и после этого уже не понятно, кто краснеет больше: Томас или Ньют, потому что, Тереза, господи, лучше бы было тебя не брать с собой, честное слово. — Я еще не все вещи перевез, — объясняет Томас, когда они заходят в комнату, — эта квартира мне от родителей досталась, а недавно я свою купил. Из этого района мне слишком долго добираться до работы. Почти два часа. Сами можете представить, какой это кошмар. Да и Джеймсу здесь тесно. — А почему ты не решил продать эту квартиру? — интересуется Тереза, разглядывая плакат с Властелином колец на стене. — Не знаю. Не хочу. Слишком много воспоминаний, связанных с этим местом. Квартира Томаса маленькая, но очень уютная — сразу было видно, что здесь жил человек, который ценил это место. Кухня на удивление оказывается довольно просторной, а за окном Ньют видит балкон. Подбегает почти сразу, открывает дверь и выскакивает наружу. Смотрит на раскинувшийся перед ним вечерний город, в котором звезд-огней больше, чем в небе над ним, и сглатывает. — Да, мне тоже нравится этот балкон, — слышится голос Томаса позади, и Ньют оборачивается. — Если у тебя нет других претендентов, то я хочу здесь жить. — Так быстро? — ему отвечают искренним удивлением. Где-то в глубине кухни многозначительно смеется Тереза. Сейчас Ньюту уже вдруг и не хочется пытаться отыскать на небе одинокие звезды, что пытаются, так пытаются донести свое сияние до этого города, который слишком поглощен собой и своими проблемами, чтобы впустить в себя свет извне. Все-таки Ньют на них мало похож. Потому что ему впустить очень хочется. Через десять минут Тереза уже вовсю болтает с Томасом на кухне, засыпая его вопросами о разном, а Ньют просто сидит рядом и молча пьет чай, не в силах стереть с лица тихую улыбку. Еще через какое-то время он вдруг понимает, что не имеет права отнимать чужое время и намекает Терезе на то, что пора бы пойти домой (который для Ньюта уже совсем домом быть перестанет), но их прерывает дверной звонок. — Боже, черт, я совсем забыл, — подрывается с места Томас. Хлопает дверь, и минуты не проходит, как на кухню заглядывает незнакомый парень азиатской наружности. Смотрит на них с Терезой, как на какие-то диковинки, а после достает из-за спины гремящий пакет. — Пиво будете? — спрашивает он. — Ну перестань, — Томас отвешивает ему подзатыльник. — Это мой друг, Минхо. Он мне с переездом помогает. А еще жить без пива не может. — Мы точно подружимся, — выносит вердикт Тереза. Ньют сам не замечает, как первый час в этой квартире перетекает во второй, третий. Минхо оказывается очень веселым и так быстро находит общий язык с Терезой, что Ньют невольно начинает ревновать, ибо у них так в школе не получилось. Первое время то было одностороннее общение, потому что обычно Тереза тяжело идет на контакт с незнакомцами. А сейчас — вы гляньте на нее. Они слишком быстро выпивают пиво, которое принес Минхо, поэтому Томас достает из сумки бутылку рома, а Ньют смотрит на янтарную жидкость внутри и давится, давится воздухом, никак не может вдохнуть полной грудью, в которой непонятные цветы распускаются — не то розы, не то венерины мухоловки, которые вот-вот сожрут его сердце. После первого стакана он понимает, что ему срочно нужно подышать. Никотином. — Я с тобой, — Томас встает первым и открывает дверь на балкон. Они встают рядом у перил и молча закуривают. Проходит минута молчания — спокойного и размеренного, — и Ньют начинает думать, что Томас так и не скажет ничего, но тот стряхивает пепел и усмехается. Выдыхает дым, но не успевает начать фразу, потому что его прерывает стук в дверь позади. Они синхронно оборачиваются и видят хитрое лицо Терезы, которая поворачивает ручку двери и следом задергивает шторы. — Она серьезно только что заперла нас на балконе? — не понимает Томас. — В ее стиле, — смеется Ньют, — ты привыкнешь, — и осекается мгновенно, потому что слова его звучат настолько многозначительно, что значимость эту можно слоями друг на друга накладывать и получить вкусный слоеный пирог. Томас в ответ молча разглядывает его лицо какое-то время и опускает взгляд, едва заметно улыбаясь. А Ньют вдруг замечает, что у него длинные и густые ресницы, что отбрасывают на щеки острые тени из-за света, что пробивается сквозь щель в шторах. Красиво. Все вот это — так красиво. И вид этот, и балкон, и привкус цвета янтарного на языке, и одинокие звезды на небе. И Томас тоже. Ньют хлопает глазами и немного теряется в пространстве от этих мыслей. Опять впервые? Вполне возможно. С этим городом все, как в первый раз. Томас опирается локтями на перила; рукав его футболки чуть задирается и оголяет маленькую татуировку. — Что это? — Ньют не выдерживает и тычет в крошечный рисунок указательным пальцем. — Что? А, это, — он глядит на свое предплечье и смущенно смеется. — В прошлом я был огромным фанатом Властелина колец. — Это… это же… — Ньют приближает лицо и в потемках разглядывает чужую татуировку. — Число «девять» на эльфийском. Ну, ты помнишь, Братство кольца, все такое… — Я помню, — Ньют почти чувствует, как бледнеет, но всего на пару секунд, потому что следом щеки начинают настолько сильно гореть, что он роняет недокуренную сигарету с балкона. — Черт, прости, — он достает из пачки вторую и прикуривает только с третьего раза, а в голове стучит «девять, девять, девять». «И я верю, что твой тернистый пусть приведет тебя именно к этой девятке. Ты ее найдешь» — бегущей строкой всплывают в голове слова Терезы, и… Господи. То есть. Это реально происходит прямо сейчас? — А что ты на самом деле искал? — Томас серьезно смотрит на него, и в глазах его нет даже намека на то, что это можно перевести в шутку. — Когда? — В парке. Ньют затягивается и молчит какое-то время. Опускает голову, позволяя челке упасть на глаза. — Не в парке. Слышится понимающий смешок, а глаза напротив смотрят как-то до неправильного мягко. Так не смотрят на второй день знакомства. — Хорошо, не в парке. В этом городе. — Я искал свою девятку, — Ньют стряхивает пепел и решается посмотреть на Томаса, который выглядит немного сбитым с толку, немного взволнованным, но все равно мучительно милым. — Нашел? — Она сама меня нашла, — Ньют поднимает свободную руку и упирается пальцем в татуировку на чужом плече. — Вот как, — и никто еще не смотрел на него настолько обжигающе тепло, как Томас в тот момент. На загазованном небе внутри больше нет одиноких мигающих точек-звезд — там проступают настоящие созвездия.