Юля

Юле пятнадцать. Через пару недель эта цифра сменится той, что на одно значение больше. И девушке искренне не хочется. Родители её любят, даже балуют, и девушке не хочется получать подарки. В лучшем случае будет дорогостоящий гаджет. В худшем - машина. В самом худшем - квартира. Ей не хочется. Не можется. Ведь каждый шаг к себе на встречу девушка воспринимает в штыки, штыки, способные проткнуть самого гигантского великана насквозь, и выглядеть он на них будет, как зефирка на прутике. И оттого её родителям так горько, так больно, что они упорно не замечают, что своими широкими жестами безграничной любви гонят дочь санными тряпками, лишь бы дальше, лишь бы быстрее. Ведь с каждым шажком, который они пытаются сделать ей навстречу, они заставляют её сделать сотню шагов назад, и поскорее, и пошире шаги, лишь бы отдалиться от такой "любви и заботы". Юля любит чай с малиной и галетным печеньем, потому что много сахара ей нельзя. Много сахара ей нельзя, но мама активно тащит дочь к очередному мороженщику, которого девушка просто неловко просит обычный молочный шарик и стаканчик без сахара. Мороженщик удивляется, а после тихо накладывает мороженное, услышав роковое "ну, то, которое для диабетиков". В этом парке, в парке при больнице, всегда продают такое. А мать Юли хлопает глазами и ищет опоры в своей тонкой дочке. Они так редко видятся, что Лидия Михайловна - исключительно так Юля называет маму - даже успевает забыть, что у её маленькой дочки диабет "на последних стадиях". И той уже так привычно откатывать рукав накрахмаленной рубашки, чтобы у неё взяли кровь из вены. Все эти анализы такие частые, что девушка выглядит обескровленной. Мороженое она даже не доедает. Растапливает с молоком, и отдаёт своей любви - коту Реджинальду, толстому пушистому ленивцу, которого так приятно обнимать, пока пьёшь чай. С малиной и без сахара. У Юли проблемы с самооценкой, отношениями с одноклассниками, умением общаться. Начнём по порядку. Самооценки не прибавляется, когда в зеркале ты видишь белую девушку со впалыми чёрными глазами, с такими мешками под ними, что, кажется, туда уместиться килограмм картошки, не меньше. Ломкими, выпадающими волосами, которые испорчены покраской из природного каштанового в блестящий чёрный настолько, что ими можно травить крыс. Когда при походе за платьями приходиться брать с собой пару десятков булавок, на всякий пожарный, а кости выпирают настолько, что Юля больше похожа на скелета. Отношения с одноклассниками - учениками престижной гимназии имени Боровского. Кто это - не знает никто, кроме Юли, ведь та прошерстила все книги в поисках информации. А какие отношения могут быть у замкнутой, некрасивой, да к тому же больной, заучки с одногодками? Конечно же, просто отвратительные. Её не трогали лишь только потому, что считали проклятой и боялись. Но издеваться над ней это не мешало. Никаких издевательств с уликами. Просто дождь из конфетти, созданного из старых газет и надушенного лавандой. Юля не переносила запаха лаванды. Умению общаться взяться вообще неоткуда. Общаться с людьми "с улицы" Юле запрещалось отцом, матерью, дядей, тётей, дедушкой, бабушкой. Всеми. Единственным, с кем она могла говорить кроме семьи, была её няня. Наняли её из-за некоторых... наклонностей Юли. Она скорее была бэдситтером, но Юле нравилось называть девушку, старше её на какие-то семь лет, няней. Её звали Маша, она не любила сладости, обожала классиков, и умела играть на рояле. А ещё, от неё пахло парным молоком, и у неё было образование, тесно связанное с психологией. И именно она заставила Юлю рассказать о своих мыслях родителям. Юлю насильно тащат к психиатру. Она упирается, пытается вырваться, плачет и истерит. Тончайшие ниточки доверия к родителям рвутся с громким треском. Её заталкивают в кабинет психиатра, находящийся в местной больнице. Она пытается открыть дверь, но её подпирают с той стороны. Она не поворачивается к мужчине, который тихим, спокойным, вкрадчивым голосом просит её пройти вглубь кабинета. Юля упрямо молчит, а после, когда ей становится совсем невтерпёж, кричит, срывая голос на истеричный хрип. - МНЕ НЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ! И Я ТРЕБУЮ, ЧТОБЫ МЕНЯ ВЫПУСТИЛИ ОТСЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ! Когда её ведут к машине, она не отвечает ни на один вопрос "охраны". Не разговаривает с водителем. Не реагирует на громкий рок, включённый чтобы довести её до ручки. Приехав домой игнорирует свою няню. Отца. Мать. Направляется в свою комнату, сказав, что не выйдет к ужину. Мать хватает её за руку, разворачивает, и Пощёчина. - Маленькая неблагодарная шваль! Мы с отцом делаем всё, чтобы обеспечить тебя, а ты-! - Лидия Михайловна, простите, я не голодна. Позвольте мне пройти в мою комнату, пожалуйста. Ледяным, не терпящим возражений тоном, совсем не отреагировав на покрасневшую щеку и боль, распространяющуюся по лицу и ниже. А глаза такие дикие, испуганные, тёмные. По щеке, обожённой ладонью матери в перчатке, течёт еле заметная слеза, нос совсем чуть-чуть краснеет, а дышать Юля начинает рвано и через раз, будто сейчас задохнётся. Не дожидаясь ответа, которого итак бы не получила, девушка оборачивается, не даёт схватить себя за плечо, и чеканной походкой от бедра направляется к себе. Игнорирует громкое "Юленька". Тихое отцовское "доченька". Дрожащее "Юлия Алексеевна". Хлопает дверью. Снимает туфли на каблуках, и кидает их в дубовое произведение искусства. Гольфы летят туда же, юбка, рубашка, и девушка остаётся в одном кружевном исподнем. По сути, оно летит туда же, а Юля залезает в шкаф, и, ужиная слезами, натягивает на себя растянутую футболку и короткие шорты. Так привычно, обыденно, так... Правильно. Она залезает под одеяло с головой, и ждёт. Ждёт окончания своего персонального фильма ужасов, называющегося "Жизнь". Но он продолжает свой муторный ход. За ночью наступает утро, за утром день, за днём вечер. Девочка-мажорка, девочка-психичка, девочка-уродка. И так день за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Год за Она приезжает на старую обшарпанную квартиру, снимает старые потёршиеся туфли, проходит в дырявых гольфах на старую обдрипанную кухоньку, сбрасывает звонок бывшего, ставит свой портфель для бумаг на стол, а чайник на плиту, и преспокойно открывает самое новое окно во всём этом треклятом доме, на проветривание. Пластмассовое окно в пол, открывающееся чуть ли не как шкаф купе, который стоит у неё в комнате. Она купила его, потому что ручка у этого окна с обоих сторон. Женщина, давно переставшая красить свои волосы в чёрный, и теперь очень ухаживающая за ними, переставшая ненавидеть свои чёрные провалившиеся глаза, переставшая ненавидеть себя, отвлеклась на телефон. Моцарт сменился треками 55x55, любимым из которых был Николай, родители на арендодателей - старых бабушку и дедушку, которые сдали ей эту квартиру за гроши и капельку внимания напару с пирогами и чаем с двумя ложками сахара. Диабет остался далеко в пятнадцати годах, когда Юля жила в центре ненавистной Москвы с родителями, ненавидела себя, и имела пристрастие к саморанениям. В ту "роковую" ночь она решила, что уедет далеко и навсегда, и никогда не вспомнит о родителях. На экране мобильника высветился "зашифрованный" номер. - Алло? Из трубки донёсся иссохшийся, будто загробный, скрипучий голос. - Юленька, звоню предупредить, что моя дочь будет у тебя с минуты на минуту. - Спасибо, Григорий Николаевич! Я обязательно позабочусь о ней. И вот, в окно стали царапаться, будто кошка какая. Один нюанс. Одиннадцатый этаж. - Открыто, Лиза! Входи. - Даже не поворачивая головы. - Юля! Я так соскучилась! Ой, ты не пгхедставляешь, что со мной такое случилось! Рыжая, картавая девушка Лиза, с веснушками на выцветшей коже, с полностью чёрными глазами и кривым прикусом была маленьким милым упырём, что почти каждый день заглядывал к Юле чтобы попить чаю, поесть супа, и посмотреть с ней в обнимку какой-нибудь фильм. А ещё у Лизы были длинные узловатые пальцы, и аккуратные почерневшие ноготки. Они не то чтобы встречались, просто были симпатизирующими друг другу подругами. Ну, а ещё изредка спали в обнимку. А ещё Юля учила Лизу играть на рояле. Единственной вещи, которую взяла из старого дома. Из старой жизни. Кроме кота, который сейчас вальяжно расположился рядом. Девочка, весящая чуть больше, чем ничего, сидела на коленях Юли, приготовив руки к отыгрыванию одной из самых лёгких комбинаций нот. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Юля смеётся, кладёт свои руки на её, зная, что она это специально, и играет одновременно с ней. Мелодия заканчивается, Лиза поворачивается на её коленках, и целует. А Юле хорошо до слёз, и она просто обнимает маленькую девятнадцатилетнюю Лизу, проходясь пальцами сквозь непослушные рыжие волосы.