Бессоница

      Закат.       Юнги не любит закаты.       Он считает это слишком банальным. Апельсиновое солнце, карбиного-фиолетовое небо, море алое и огненно-рыжее, и парочка какая-нибудь. Тьфу. Да даже если без парочки. Все равно слишком затасканно, грубо и неинтересно.       А ещё закат означает, что скоро начнутся сумерки, за ними придет ночь, и ему снова придется мучатся в безуспешных попытках уснуть.       Чертова бессоница-хуиссоница.       Да, он не спал уже почти неделю, но это только из-за завала на работе. Нужные слова никак не хотели складываться в предложения, а ноты в мелодию, в издательстве завал, заказов куча. Соседи ещё эти злоебучие. Ночью ведут себя слишком тихо, а Мин не может писать в тишине. Ему нужны вдохновляющие фоновые звуки! Но когда стихи у него лирические — они в своей однушке умудряются устраивать гладиаторские бои, а когда нужно написать что-то пожестче — после этих гладиаторских боёв мирятся, так что даже у него кровать подрагивает. Юнги жаловался на них другу пару раз. Звонил в три часа ночи и сваливал это все на творческий кризис, которым в последнее время страдал. Но Хосок в отличие от него по ночам любил спать. Заподозрил явно что-то не то. Потащил его по всем врачам, о существовании которых Мин и не догадывался. Оказалась бессоница на основе депрессии и переутомления. Взял отпуск и себе и другу, который последние три года умело притворялся, что даже слова такого не знает, отпросился у своего альфы, купил путевки на неделю и чуть ли не силой запихал Юнги в самолёт, гразясь, что иначе, он полетит в багажном отсеке, замотанный в пленку и с наклейкой на лбу из Дьюти-Фри. А теперь вот уже второй день таскает по экскурсиям и невыносимой жаре, так что ноги просто отваливаются.       Но как бы омега не уматывал его за день, сколько бы они не прошли, что бы они не делали и чего бы не видели, как только Юнги шатаясь вваливался в номер и плюхался лицом в матрас, вся усталость превращалась в одно сплошное «блять». Единственное, что говорил Юнги по ночам.       Блять.       Матрас казался слишком мягким, одеяло тяжёлым, подушка плоской, потолок низким, комната темной, а звуки громкими. Сколько не вертись, лежать было неудобно. Вместо сна приходили только галюны, как при горячке, переодческие судороги или вовсе ничего. В такие моменты Юнги просто тошнило от самого себя, от этой безысходности и от желания уснуть лет на сто. А может и вообще не просыпаться.       Ему хотелось творить, ему хотелось писать, ему хотелось работать и спать. Но он мог лишь лежать, и чувствовать как это бездействие, неудовлетворение нехватка чего-то важного и следствие всего этого, депрессия, разъедает его изнутри.       Дырка.       Блять. — Тебе бы оме-а-а-о-ожку какого-нибудь… Он бы тебя быстро… Того…       Хосок зевнул, улыбнулся и засопел. Бедняга так умаялся за день, что чуть не уснул в душе и даже не стал вечером филосовствовать с лучшим другом, что, между прочим, очень любил.       Юнги лишь печально улыбнулся, глядя на спящего омегу и перевернулся на спину.       Потолок.       Интересно.       Вообще, ему уже много, кто твердил про вторую половинку. И родители, желающие успеть погулять на свадьбе и понянчить внучат. И коллеги на работе, уходящие то в декрет, то на медовый месяц, то берущие выходные, потому что ребенок заболел и его оставить не с кем. И Хосок, который искренне переживает за лучшего друга. И врач… Мол все проблемы от того, что вы одиноки. Истинного вам своего найти нужно, вы с ним как одно целое, и здоровье как физическое так и психическое у вас с ним тоже одно на двоих. Звучит это, конечно, как бред фанатика какого-то, экстрасенса или гадалки на рынке. Где они только таких врачей находят… Здоровье у них общее. Пф.       У всех оно одно — свое собственное.       И никак иначе.       Не то, чтобы Мин не верил в истинность. Наоборот, в детстве ему просто крышу сносило от осознания того, что где-то в этом мире есть человек, живущий специально для него. Для того, чтобы Юнги его нашел, вдохнул самый восхитительный на всей земле аромат и никому больше никогда не отдавал. Уж неизвестно, откуда в маленьком Мине взялся такой романтик и собственник, но в шестнадцать лет этим двоим отдали полную власть. Такой омега все-таки нашелся.       Нашелся, да не тот.       Больше Юнги прошлых ошибок не повторял и вспоминать о них не любил. Как был до того момента молчаливам, погруженным в себя и всегда увлеченный делом, из-за чего мог временами казаться мрачным и грубым, так таким и остался. Больше Альфа своего омегу не искал, думал, мол если надо будет, и если такой действительно есть, то оно само как-то образуется. А если нет, то и хер с ним. Проблем меньше.       С головой ушел в творчество. Писал стихи для издательства. Песни сначала для себя, а потом на заказ. Влюбился в рэп. Теперь копит на установку. Ему не до отношений.       Работа.       Искусство.       Вдохновение.       И бессонница.       Ебись она конем.       Блять.       Хосок на соседней кровати храпел, распластавшись звёздочкой, и видел, наверняка, уже десятый сон.       Юнги ему немножко завидует. Потому что спит все время как хорек, здоровье отличное, работа высокооплачиваемая и омежка под боком любимый.       У него то с первым и последним пунктом проблемка…       Блять.       Мин встаёт, берет с тумбочки персик и тихонько удаляется, желая другу спокойной ночи. Раз не спиться, пойдет гулять. Может и придумается что-нибудь.       Песок на пляже мягкий и теплый. Ветер развивает волосы, душно. Морской прибой шумит, облизывая песчаный берег, и укрывает его пушистой пеной.       Юнги уже привык к запаху соли, водорослей и южного особенного воздуха, поэтому когда в нос ударил новый аромат, чуть не выронил из рук персик.       Гроза.       Лес.       Хвойный лес во время дождя, мокрая земля, листва, сочащийся влагой мох под ногами, свежесть и прохлада. Над головой бесконечно-высокие ели, сосны и пасмурное, серое небо. Яркая молния поперек небосвода, гром и ливень, усилившийся, ощутимо забарабанивший по коже.       Ведение было настолько ярким и реалистичным, что у Мина закружилась голова, а руки пробило мелкой дрожью. Остановился, зажмурился так, что перед глазами замигали разноцветные точки и круги, открыл.       Море. Пляж. Закат.       Но запах настойчиво не хотел выходить из головы. Он был настолько явственный, сильный, свежий, что казалось, будто вокруг и правда бушует гром.       Юнги завертел головой в разные стороны, пытаясь понять откуда исходит его любимый аромат, но не устоял на ногах и плюхнулся прямо на покосившийся песочный замок.       И увидел.       Перед ним, у самой кромки воды сидел парень. Омега с волосами, цвета заката в большой белой кофте и божественным запахом дождя. Сердце пропускает удар, а потом пускается вскач, будто куда-то опаздывая. Юнги вдыхает до упора и задерживает дыхание, не желая расставаться с этим ароматом, с ума сходит и растаять хочет от нахлынувшей волны.       Скользит взглядом по фигуре, задерживается на волосах. Нежно-оранжевые, окружённые словно ангельским нимбом лучами солнца и развивающиеся от ветра пушистым одуванчиком.       Закат.       Но он не такой, как думал себе Мин. Он не огненно-рыжий, алый или карбиново-красный. Он золотой, бледно-желтый и розово-персиковый с нежно-оранжевой макушкой вместо солнца. Справа пудрово-розовый переходит в фиолетовую дымку из-за которой тенью величественно выступают горы. От солнца по морю идёт словно дорога из золотой фольги, прерываемая темно-бирюзовыми волнами. Белоснежная пена вздыбливается, шипит на берегу и расползается облачком. А посреди всего этого великолепия сидит паренёк в белом свитере, так похожий на ангела.       Юнги поражен.       Юнги восхищён.       Юнги трепещет.       Он не знал, что что-то может быть настолько прекрасным. И где-то глубоко внутри крутится мысль, что дело не только в закате. Трёт кулаками глаза и машет головой. Вдруг это воздушное, тонкое, неземное создание всего лишь ведение. Секундная галюцинация, которая сейчас исчезнет.       Но нет.       Ангел с одуванчиком на голове все так же сидит и смотрит на море.       И Альфе от этого становится спокойнее. Он не сошел с ума. Ему не привидилось. Омега и правда сидит перед ним, живой, настоящий, реальный, пахнущий лесной грозой, такой умиротворённый и тихий на фоне бушующего моря.       И ему тоже становится умиротворённей и тише. Свободнее. Свежее. Как будто всё ненужное в голове прибивают тяжёлыми капли дождя, растворяя.       С лёгкой улыбкой на губах разглядывает спину перед собой, дышит глубоко, наслаждается, погружаясь куда-то глубоко в свои мысли. Внутри как-будо зарождается что-то теплое и мягкое, что заставляет сидеть вот так, не отрывая взгляда от омеги, как загипнотизированный. Это приятное волнение, лёгкое головокружение, тепло и ощущение какой-то эйфории.       Юнги нравится.

***

      Очнулся Мин от сильного порыва ветра.       Холодно.       Солнце уже село, на кобальтовом небе ярко светила луна и мерцали звезды. Тысячи звёзд.       Ангел исчез.       Запах дождя тоже.       Осталось лишь воспоминание, приятное умиротворение в груди и свежесть. Этой ночью Мин Юнги спал очень крепко. — Доброе утро! Или, скорее, добрый день!       Перед глазами возникла улыбающаяся физиономия Хосока, который внимательно разглядывал друга. — Ты проснулся! Ну, точнее сначала заснул, а потом спал! Я когда сам встал, даже глазам своим не поверил! Прямо-таки младенец в колыбели! Ходил тут во круг тебя на цыпочках, боялся лишний раз вдохнуть или посмотреть. Уборка номеров приходила, еле выгнал! Как спалось? Неужели тебя экскурсия так уморила? Ты долго пытался уснуть? Как себя чувствуешь? Голова не кружится? Может есть хочешь? — Хоуп, я проснулся, а не восстал из мертвых. — Юнги смеётся вместе с другом, садясь на кровати и чувствуя себя на удивление бодро. Спал он и правда отлично. Даже странно. Может и правда, заворожили?       Альфа много думал. Точнее, это он так думал, а на самом деле витал в облаках и нихрена не соображал.       За завтраком, когда Чон вещал о том, что его старания не прошли даром и что скоро Юнги будет спать так, что и пушечный выстрел не разбудит. Когда собирались и шли на пляж, Хосок рассказывал про своего альфу, какой он бывает неуклюжий, но очень умный и добрый, как они познакомились, когда тот плюхнулся в лужу и что их отношения больше похоже не на семейную жизнь, а на один сплошной анекдот.       Когда искали совбодный зонтик и Хоуп уверял друга, что ничего нет на свете вкуснее гранатового вина, особенно если пьешь его посреди пустыни с любимым человеком, сидя на верблюде.       У омеги характер такой. Никогда не унывает, смеётся, всегда настроение поднимет, что бы не случилось. Ему все время какая-то движуха нужна, то туда пойти, то сюда поехать, это попробовать, это узнать, то замутить, а здесь собрать кучу народу под одной крышей и устроить вечер историй, связанных с унитазом. О да, Мин до сих пор все отлично помнит, в подробностях.       Больше он на такие сборища не ходил и унитазов теперь побаиваится.       Ему вообще из дома было выходить не обязательно. Разве что только за лапшой, в кафешку напротив. Юнги важно чтоб уют был, тихо, спокойно, размеренно. Чтоб люди были, но не слишком много, часто, громко и, вообще, не с ним. Чтобы он мог, так сказать, смотреть на них со стороны, наблюдать и вдохновляться. Чон был исключением, они с ним с детства не разлей вода. Мин ему ещё прозвище дал — Шашлычок. Потому что тот костром пахнет, дымом и чем-то копчёным.       На пляже Юнги «летается» плохо. Пришли они на то же место, где он вчера видел «Ангелочка». Вот, даже персик его надкусанный валяется, не убрали ещё. Вчера, вроде, хорошо думалось, мечталось, гадалось, сочинялось. А сегодня нет. Сейчас нет. Чего-то как будто не хватает. И еще кажется, что кто-то смотрит. Внимательно так, разглядывает, откуда-то слева. Юнги вспоминает вчерашнего омегу и невольно улыбается уголком рта. Вот бы лицо его увидеть. Какое оно должно быть у парня, с таким необычным цветом волос? А в жизни? Чист и невинен, или же внешность, как всегда, обманчива? А голос? Мелодия, с которой он разговаривает, смеётся или шепчет. Интересно, он тоже почувствовал его запах? Почему даже не обернулся вчера? А кожа у него мягкая или сухая? А эти самые злополучные волосы?       Интерес, конечно, чисто как творческого человека, не более.       Но черт. Сильный такой интерес.       Согревающий.       Как вчерашний закат.       Хоуп прерывает мысли, отряхиваясь от воды как собака, забрызгивая друга с ног до головы и смеясь. Говорит, что водичка сегодня просто прекрасная, а сам пятится от улыбающегося Мина. Тот посмеивается и отвечает, что раз прекрасная, надо ещё разок искупаться. Альфа толкает друга в море, закрываясь руками от брызг и смеётся вместе с ним. Два взрослых мужика плескаются у бережка и визжат, когда на них попадает водичка.       Господи, группу «малышок» привели к лягушатнику, не иначе!       А чуть левее, на береге, парень в растянутом белом свитере широко распахнутыми глазами смотрит на альфу, чьи волосы сливаются с бирюзовыми волнами, отблескивая на солнце, словно шипящая пена. Вдыхает уже знакомый запах черного, крепкого кофе с солью и нотками мяты, будто бы прямо перед ним стоит ароматная, дымящаяся кружка с горячим напитком. За окном промозглый ветер и серость, на плечах мягкий плед, а под ухом чужое ровно бьющееся сердце и мерное дыхание. Пак Чимин смотрит неотрываясь, задыхается и пищать хочет от того, насколько Мин красив.       Так вот он какой.       Альфа, который не дал ему уснуть этой ночью.

***

      Они с Хоупом праздновали его выздоравление.       Омега предложил, омега устроил, омега споил.       Бессонница прошла, творческий кризис и депрессия вместе с ней. Идеи так и фонтанировали из светлой головушки, так что из отпуска Юнги с собой увезет не один исписанный блокнот. А все благодаря тому рыженькому омеге. Мин не переставал думать о его одуванчике на голове, его запахе, его белом свитере и о закате, в которых он теперь, кстати, души не чает. Хосок посмеивался над ним и не понимал, чего тот медлит, раз парень у него из головы не выходит, но сильно не настаивал и был очень рад, что друг наконец-то нашел того самого.       Чон ушел в номер, а Мин на берег — искал своего омежку. Сам не знал зачем, но просто было нужно. И Да, именно своего. Он понял. И когда понял, очень удивился. Никогда не думал, что это вот так. Просто. Раз и все. И заело, будто старую пластинку на три дня. Он-то думал, что это будет такой ба-бах! Как взрыв вулкана, сразу огонь, пепел в разные стороны, жар, страсть, зверское желание, фонтан из задницы как у омеги при течке, грязно пошло и ещё хрен-поймешь-как. А оказывается нет. Он просто как-то проснулся с этой мыслью, и больше она его не покидала. И от нее так тепло, хорошо, уютно…       Моё. Вот моё, и всё.       Да уж, он взрослый, ответственный и самостоятельный мужик, потрёпанный жизнью и зарекшийся не повторять прошлых ошибок. И он втрескался в парня, имени которого даже не знает.       Браво.       Пляж был пуст. Омеги там не было, и Юнги расстроился. Смотреть на закат одному казалось как-то неправильно и совсем по-другому, но он смотрел. А потом пошел в отель спать, пообещав себе, что завтра обязательно его «моё» станет официальным. — Тащи ран ран ран… Ля-ля-ля-ля-ля…       Юнги нетвердой походкой поднимался по лестнице, мурлыча под нос услышанную в ресторане песню. Они всего-то выпили по бокалу вина и распили на двоих бутылку коньяка. Мин даже с коллегами по пятницам (один раз в году, потому что в другие дни хрен вы его из домов вытащите) пьет больше. Хоуп уже дрых, поэтому Альфа как можно тише повернул ручку двери, зашёл в номер и замер.       На него удивлённо смотрели глаза темно-орехового цвета, хлопая длинными ресницами. Широкие темные брови вразлёт изогнулись и медленно ползли наверх, сминая складочки на лбу. Очаровательные щёчки алели румянцем, а незаконно пухлые губы приоткрытыми застыли в удивленном «О». В номере царил обалденный аромат дождя и влажной земли.       Нежно-оранжевой макушка и правда принадлежала ангелу. Невероятно милому, смущаюсемуся, раздетому по пояс ангелу со щёчками, похожими на две булочки.       Юнги точно втрескался.       Сильно.       Безповоротно.       Блять.       И вообще-то, Пак Чимин шел в туалет.       Худая фигура, светлая, почти белая кожа, глаза-полумесяцы, растрёпанная челка цвета морской волны и искусанные коралловые губы в его планы не входили. Судьба часто подсовывает ему неожиданные сюрпризы, но этот, пожалуй, самый приятный.       Пряный.       И пьяный.       Если бы он не был так сильно зациклен на рассматривании неожиданного гостя и удержании своего бренного тельца в вертикальном положении, то обязательно бы отметил, что черный кофе отлично сочетается с коньяком. По крайней мере, по запаху.       Чимин немного забыл как дышать.       Всю жизнь помнил, а сейчас вдруг забыл.       А ещё как говорить, шевелиться, думать, видеть и жить.       Чё так красиво-то, а?       Закрыл рот, сглотнул, снова открыл.       Юнги облизнулся, моргнул, выдохнул.       Они довольно долго стояли и разглядывали друга друга. Пялились в полной тишине и так же молча охуевали. И могли бы простоять ещё дольше, но Мин прервал молчание, смотря куда-то мимо глаз парня. — Я, кажется, этажом ошибся. Пойду… Спокойной ночи. И кстати, классный прессак.       Ох.       Чимин совсем забыл…

***

      Весь следующий день Пак просидел в номере. Он не очень хорошо себя чувствовал, плохо спал и, такое чувство, что прибывал в состоянии алкогольного опъянения. Из головы не выходил запах кофе и образ альфы, стоящего в его дверях. Сердце колотилось так, будто хотело выломать ребра, в животе порхали не бабочки, а учились танцевать сальсу бегемоты, и мозг отчаянно не хотел ничего запоминать. Да, Чимин сегодня уже три раза ходил завтракать. Когда в него уже просто не лезло или скоро бы полезло из него, он понял, что, пожалуй, хватит. Корил себя, судьбу, богов и чёртову природу с её запахами за то, что влюбился в того, чьего имени даже не знает. Да, их содержательному разговору вчера мог позавидовать разве что глухонемой.       Пак Чимин, ты засунул свой слишком длинный и говорливый язык в задницу в самый подходящий момент!       Молодец!       Пак захныкал, досточкой плюхаясь на матрас. Он будет страдать до скончания своих дней.       Страдать и вспоминать эти чудесные, развивающиеся на ветру волосы, которые так похожи на море, волшебный запах и нереально-красивое лицо с лисьими глазами и покусанными губами.       Черт.       Но судьба-злодейка никогда не придерживалась чиминовских планов и всегда плевала на них с высокой колокольни. Ему даже страдать спокойно не дают!       Придумал же кто-то эту гребаную уборку номеров. — Открыто! — кричит Пак из подушки, отвечая на стук в дверь. Он и не думает вставать. Его разлагающаяся на кровати тушка не помешает размазывать грязь по полу, так что катитесь вы все колбасками. — О, я смотрю ты решил радовать меня своими часами тела! Вчера торс, сегодня задница. Мне нравится!       За спиной слышится чуть скрипучий голос, а потом, как будто подавленный, смешок.       Чимину даже нос от подушки отрывать не надо, чтобы понять, кто это.       Снова.       Он вскакивает, и смотрит на альфу с таким же выражением лица как и вчера, только в сто раз сильнее охуевшим.       Снова.       Он краснеет и не может выговорить ни слова.       Снова.       Его внутренние органы творят какую-то ахаинею, не поддающуюся законам анатомии и физиологии от слова «совсем».       Снова.       Черт. — Хм, а я уж хотел начать разговор со слов «Здравствуйте, дорогая задница Пак Чимина», но, видно, не судьба. — Альфа пожимает плечами, а эта самая «дорогая задница» горит, потому что, видимо, даже ей уже стало стыдно. — Привет, Пак Чимин. Я решил, что начинать наше знакомство с пьяного меня и не зная имён друг друга будет не очень прилично. Меня зовут Мин Юнги, приятно познакомится. Пойдем смотреть сегодня на закат?       Юнги склоняет голову и смотрит на мальчика с нежно-оранжевой макушкой. А в следующую секунду думает, что ничего милее и прекраснее этой улыбки и сверкающих детской радостью глаз в жизни ещё не видел.

***

      За окном бушует осенняя гроза, омывая голые ветки деревьев. По влажному асфальту скользят машины, разбрызгивая капли из луж, под зонтиками бегут пешеходы.       Пронизывающий ветер завывает, пуская сквозняк сквозь неплотно закрытое окно.       На журнальном столике дымятся две кружки горячего черного кофе с солью и нотками мяты. Злоебучие соседи сверху пропадают на работе. Ноутбук все так же пылиться на столе, так ни разу и не тронутый, но зато весь пол завален скомканными, исписанными листками.       Единственными яркими пятнами в этом осеннем, пасмурном и пыльном пейзаже являются нежно-оранжевая макушка, покоящаяся на груди альфы, и бирюзово-мятные волосы самого Юнги. — Юнги-я… — зовет Чимин, ерзая в объятьях Мина. Тот лениво мычит, поправляя сползший плед, обнимает одной рукой, а другой тянется к кружке с кофе. — Юнги-я, а я вот тут все думаю… — О, это не к добру — вздыхает, и делает глоток, за что получает пинок коленкой в бок. — Так вот, я долго думал над одним вопросом. Мне уже давно было очень интересно узнать, но я все никак почему-то не спршивал. Это про нашу встречу. Ну, в номере. Помнишь? — Такое не забывается. Мне тогда казалось, что ты немой. Но немые обычно не такие болтливые, я это уже давно понял — Юнги беззлобно смеется, запуская пальцы в солнечные волосы. — Дурак. — Ещё один пинок коленкой в бок. — Таким нельзя шутить! Так вот. Я все никак не могу понять, как ты это сделал? — Пак приподнимает голову и с искренним недоумением лупится своими большими глазенками на альфу. — О, так с тобой же главное поздороваться! А потом можно просто молчать, ты сам будешь все рассказывать. Тебе только иногда поддакивай да головой кивай — старший смеётся, наблюдая как сердито раздуваются щеки младшего и он начинает недовольно сопеть, сдвигая брови. — Так вот почему мне все время приходится все повторять! Теперь ясно, как ты меня слушаешь, Юнги-я. Что бы ещё раз я тебя от работы отмазал! — бурчит, толкаясь ладошкой в плечо, но потом интерес возвращается, и глаза снова поблескивают детской любопытностью. — И вообще, я не об этом. Как ты узнал, что я Пак Чимин, что мне двадцать два и я живу в Сеуле? Это же, ну. личная информация, ее запрещено разглашать! — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. — А мне не оторвут! Юнги-я, ну скажи! — Не скажу. — Скажи-и-и! — Нет. — Ну пожалуйста, я же умру от любопытства! Ты им угрожал? Шантажировал? Грозился им полицией или сказал, что ты частный детектив и разыскиваешь опасного преступника? Они тебе поверили? Вы дрались? Там было много крови? — Чимин, я больше не буду с тобой смотреть боевики. Они плохо влияют на твою психику — альфа закатывает глаза, вдыхая поглубже лесной аромат, и пытается уложить моячущую перед глазами голову обратно себе на плечо. — Юнги! Ну скажи! — отрицательный кивок и пафосно-безразличное бульканье в кружке. — Пожалуйста? — Эх… Ты же не отстанешь, да? — Я не отстану! — омега подпрыгивает на крякнувшем Мине, радуясь, что добился своего и придвигаясь ближе, готовится слушать эпичную историю с драками, полицейскими сиренами и гангстером Мин Юнги в главное роли. — Хорошо. — Юнги придвинулся к омежьей моське, утыкаясь в чужой нос своим. — Я очень вежливо попросил на ресепшене рассказать мне про ангельски-красивого мальчика с волосами цвета заката, который живёт в тридцать шестом номере и правда является опасным преступником, с первого взгляда укравшим мое сердечко — шепчет и ухмыляется, с наслаждением наблюдая как полыхают румянцем щеки напротив.       Чимину не дают смущённо зарыться в подушку, мягко перехватывая его руки на полпути к цели. Пухлые губы накрывают нежным поцелуем, а плечи в белом свитере теплым пледом. — Веришь? — Люблю.