Прогулки со вкусом ментола

      Широкий, простирающийся от края до края земли, свод лазурных небес медленно, слой за слоем покрывается ненавязчивой акварельной синевой, и что-то романтично-лиловое определённо витает в свежем вечернем воздухе. Седовласые, кудрявые облака, такие далёкие, совершенно недосягаемые и потрясающе воздушные, что-то между пухом только что появившихся на свет цыплят и ванильным мороженым, словно стая белокрылых лебедей, торжественно-молчаливо рассекают тонкую гладь звенящего в предсумеречной тишине небосвода и улетают далеко в прохладную темную высь. Изящные песчинки холодных молочных звёзд, рассеяно рассыпавшиеся в пучине пурпурного небосвода, смущенно алеют в свете последних лучей угасающего солнца, словно милейшие, едва заметные веснушки на твоих щеках.        Я вовсе не художник, определённо, нет, и даже не поэт. Но почему-то меня отчаянно манит вся эта потрясающая сентиментальность нынешнего вечера. Что-то совершенно далекое, сокровенное, надежно запрятанное в самых отдаленных закромах трепещущей творческой души, громко, безумно вопиет, в надежде быть услышанным. Я думаю, мне стоит написать об этом песню, лирическую, непосредственно нежную, раскрывающую всю палитру непередаваемых пером человеческих чувств, тёплых и таких сахарно-искренних. Да, что-то определённо поэтическое, скрывающееся в румяных отголосках пьянящей атмосферы парижского воздуха или в освежающем аромате ментола, ненавязчиво преследует меня этим чудесным вечером.       Тонкие, полупрозрачные темно-синие вены улиц, окутанные туманом предсумеречной таинственности, этим погожим солнечным вечером, на удивление, пусты и абсолютно нелюдимы, складывается приятное впечатление полной отчуждённости от этого суетливого, вечно бегущего вперёд мира, и какой-то желанной естественной аутентичности.       Мы неспешно идём по вымощенному изящной декоративной плиткой тротуару, с каким-то платоническим аппетитом, присущим настоящим художникам-импрессионистам, страстно наслаждаясь окружающем нас романтичным городским пейзажем, щедро сдобренным нежно-персиковым светом последних лучей заходящего за ситцевое полотно горизонта солнца, заметным свежим дыханием сумерек. Смакуя каждое мгновение, проведённое в компании друг друга, одновременно вдыхаем, заполняя пульсирующие лёгкие до отказа морозным, колючим воздухом с ароматом ментола и мяты.       Затем я вновь затягиваюсь только что начатой сигаретой с ментолом. В тлеющих мятным пеплом легких, мгновение назад опалённых морозной свежестью чистого парижского воздуха, вновь приятно покалывает, а чуть саднившее горло снова немного першит. Чувствую что-то терпкое, несколько горькое, но приятно жгущее, успокаивающее.       Ты тем временем с самым детским выражением лица, полным милейшей непосредственности и потрясающей неподдельной наивности, восхищающей меня до глубины души, старательно пытаешься выудить из маленького кармашка розового пальто очередной мятный леденец. Наконец обретя сладость, громко шурша цветной блестящей оберткой, ты разворачиваешь конфету и кладёшь её в рот, а затем удовлетворенно улыбнувшись, крепче сжимаешь своей крохотной ручкой мою ладонь.       Только что зажженные в тёмной аметистовой акварели, будто волшебные, ночные фонари холодным лунным светом по-матерински ласково освещают твоё по-детски милое лицо, и я наконец замечаю, что неистовый взгляд твоих потрясающих васильковых глаз, в чудном свете фонарей кажущихся мне сапфирово-синими, от чего у меня невольно возникают ассоциации с морем и волнами, направлен строго на меня. Ты некоторое время внимательно изучаешь мое лицо. Сощурив ясные голубые глаза и едва заметно высунув розовый кончик языка — ты кажешься мне до ужаса милой, и я невольно краснею. Прямо-таки чувствую яростный, приятно покалывающий пепельно-белую кожу, заалевший жар на высоких белоснежных скулах. А ты тем временем говоришь:       — Пойдём в кино?       — А может лучше в кабак? — совсем неуместно, как-то неловко смутившись, отшучиваюсь я, пытаясь придать своему едва заметно подрагивающему голосу немного уверенности, ощущая, что напряжение медленно, но уверенно спадает.       Ты недовольно пихаешь меня локтем в живот, и обиженно фыркнув, высовываешь язык, а что-то солнечно тёплое растекается по моим лилово-синим, ясно выступающим на запястьях венам. Я точно не писатель, определённо, нет. Я не знаю, как описать это игриво щекочущее чувство со вкусом пузырьков шампанского, которое весело разгоняет кровь в сосудах, задевая какую-то удивительно чувствительную часть моего уставшего, работающего на износ сердца, заставляя душу встрепенуться, ослепительно засиять искристым фейерверком радостных, счастливых эмоций. (Но я точно уверен, что не обкурился)       Когда я смотрю на тебя, Маринетт, я вижу что-то совершенно детское, неподдельно искреннее, абсолютно точно принадлежащее либо же ребёнку либо ангелу во плоти. Это по-настоящему волшебное «что-то» таится в задорных искорках твоих сияющих голубых глаз, в милейших рыжих веснушках на твоих щеках, в уголках тепло улыбающихся губ, это простое, но такое чудесное «что-то» невероятно, непонятно для моего человеческого сознания. И пускай, ты всего на три, на четыре года младше меня, каждый раз при упоминании разницы в возрасте ты действительно обижаешься. Надув и без того пухленькие щёчки, напоминая мне сердитого малыша, ты деловито заявляешь, что тебе, между прочим, уже пятнадцать лет, на минуточку, и строго грозишь мне маленьким пальчиком. Ты ведь понимаешь, что с каждым разом мне всё сложнее и сложнее сдерживать эту безудержную волну дикого хохота, истязающего меня изнутри?

***

      Ты, печально вздохнув, говоришь, что по физике у тебя выходит трояк. Увидев такое огорчённое выражение на твоём лице я, конечно, как и всякий благородный рыцарь, изо всех сил сдерживая порыв неистовой ярости, искренне хочу помочь тебе. Но покопавшись в чертогах своего разума и вспомнив, как у меня самого обстояли дела с физикой в школе, понимаю, что, единственное, чем смогу помочь — если, конечно, вообще смогу избить учебник по физике, к сожалению, вряд ли поможет. Поэтому совершенно апатично заявляю, что мне абсолютно плевать, (по правде говоря, мне и правда плевать) и крепче прижимаю тебя к себе.       Ты тепло-тепло улыбаешься, одаривая меня своей самой солнечной улыбкой, маленьким курносым носиком зарываясь в мою тёплую куртку в попытке скрыть внезапно нахлынувшее на тебя смущение, и поэтому вовсе не замечаешь, как ярко горят сейчас мои щёки.       Я аккуратно, еле заметно трусь похолодевшей щекой о твои нежнейшие темные волосы, в сумеречном антрацитовом цвете отливающих приятным бархатным индиго и незаметно вдыхаю твой аромат. Но ты замечаешь, виду, конечно же, не подаёшь, только хитро-хитро улыбаешься, а я чувствую приятный освежающий запах леденцов с ментолом и мятой. Этот буквально въевшийся в подкорку мозга запах теперь у меня всегда будет ассоциироваться с тобой.       А ты чувствуешь едва заметный ментоловый аромат моих сигарет. Пыхтишь, как паровоз, говоришь, что я нещадный, бесстыжий курильщик, и щекочешь меня, силясь высвободиться из моих крепких объятий — безуспешно.       Что-то определённо поэтически сентиментальное отчаянно громко вопиет где-то в глубине трепещущей творческой души, взывает к затуманенному разуму, одурманенному романтично-лиловыми отгололосками приятного черешневого вечера с освежающим, морозным ароматом мяты и ментола, и твои губы, ну просто умоляют, что бы я поцеловал их, ты, конечно, этого не замечаешь, но поверь мне, это именно так!

***

      Ты, восхищенно вздыхаешь, говоря о том, что из-за тебя кто-то там, в школе, получил огромный лилово-зелёный синяк под глазом. Рассказываешь мне о том, как мальчишки-одноклассники подрались из-за тебя, а затем ещё и получили наказание от директора, да все вздыхаешь: «Как же это всё-таки романтично!».       Я чуть ли не захлебываюсь от внезапно накатившегося на меня возмущения. Конечно, я знаю, что какие-то сопливые индюшки вовсе мне не соперники, но что-то щекотливое неприятное проскальзывает в тонкий, филигранный механизм души, заставляя его чуть поскрипывать от недовольства, и что-то внутри начинается рушиться, обрываться, подобно алой атласной ленте, которая чуть распустившись на конце, за считанные секунды расплетается на тысячи маленьких, красненьких, отдельных верёвочек.       Если быть откровенным, мне хочется вовсе по-детски возмутиться, но я отчего-то лишь многозначительно молчу, да пожимаю плечами, а в следующее мгновение достаю из портсигара ещё одну ментоловую сигарету и затягиваюсь в сладком мятном дыме. Приходит какое-то приятное внутреннее удовлетворение, а вместе с ним и холодное спокойствие.       А ты наконец осознаёшь, что сказала, и виновато прикусываешь нижнюю губу. Ты отчаянно пытаешься до меня достучаться, но я слишком упрям и самолюбив, чтобы так быстро перевести щекотливую тему. И только потом, наверное, совсем поздно, ко мне приходит осознание, когда по твоим замёрзшим, разрумянившимся щекам стекают печальные, кристально чистые, соленые слезы, а ты тихо-тихо рыдаешь — просишь меня простить тебя за эту несусветную глупость. Я слишком люблю играть на чувствах людей, Маринетт. Прости.       Тебя уже лихорадочно трясёт, а мы всё также стоим на морозе, от которого в жилах стынет кровь, и по очереди плачем и извиняемся. А у тебя тем временем растёт температура.

***

      Бархатное, темно-синее небо с благородной россыпью морщинок-звёзд неистово звенит в морозной тишине, рождая из себя какую-то новую чарующую ночную мелодию, настолько чистую и простую, что мне определённо хочется записать её на диктофон. Рваные перистые облака, подстрекаемые редкими дуновениями уставшего ветра, кажущиеся мне ослепительно белыми на фоне пепельно-синего купола неба, медленно плывут в глубине ночного небосвода, словно корабли в тёмной воле, отбрасывая на землю таинственные смоляные тени, и даже удивительно яркий диск луны как-то по-новому сияет в глубокой пучине антрацитовой синевы.       Редкие прохожие ёжатся от леденящего кровь едкого мороза, застывшего в предсумеречной звездной загадочности, и спешат поскорее добраться до своих тёплых уютных домов.       Ты уже заснула, и удобно расположившись у меня на руках, сладко причмокиваешь губами, что-то тихо бормоча себе под нос. Мама велела тебе быть дома не позже десяти.

21:42