Взгляд со стороны

БАБАХ!       Когда дым рассеялся, я увидел… самого себя. А точнее – свою «оболочку», то есть тело. Из дыры в груди фонтаном била кровь, пачкая покрывало на диване и руки Патрика, который схватил меня и пытался зажать рану. Отцовский пистолет валялся на полу, и я подумал, что Бутч будет недоволен, увидев, что мы взяли его оружие без спросу, да еще и бросили, как ненужную вещь. Но… мне было уже все равно. Не все равно было моим друзьям. Вик, бледный, как полотно, еле держался, чтобы не грохнуться в обморок. По щекам Белча текли слезы. А Патрик… он все еще пытался помочь мне, хотя понимал, что это бесполезно. От выстрела в упор не выживают. Разве что очень повезет. Мне – не повезло. Точнее, не повезло нам всем. И парням, которым придется отвечать за «убийство по неосторожности». И их родным, ведь в нашем городке начнутся пересуды. И отцу – он может распрощаться с должностью капитана полиции, когда будет известно, как я погиб. Подумать только – минуту назад все было прекрасно. Даже очень. Я, пользуясь отсутствием папаши, позвал приятелей и показал им боевой пистолет. Мы собирались пойти и пострелять по банкам и бутылкам. А потом пойти на речку и погонять лузеров, что взяли привычку купаться на нашем месте. И, наверное, все так бы и вышло, если бы Патрику не вздумалось поиграть с заряженным пистолетом. А я, шутки ради, не стал его забирать. Как два малолетки, не поделившие игрушку. Доигрались. Я не виню его – Хокстеттер действительно не хотел моей смерти, и, видя его испуганные глаза, в которых дрожали слезы, я был в этом уверен. Несчастный случай – на то он и случай, чтобы произойти внезапно. Раз – и все. И можно рыдать, рвать волосы на голове, вымаливая прощения и мучительно желая повернуть время вспять.

***

      Появилась полиция – видимо, наряд вызвали соседи, привлеченные звуком выстрела. На Патрика надели наручники, Вика и Белча увели в машину. Мою «оболочку» засунули в черный пластиковый мешок. Когда-то папа приволок с работы пару таких мешков – мы в них вынесли старое барахло из гаража и сарая. Тогда-то я и узнал о том, для чего предназначены эти мешки, но лишь посмеялся. Вот только сейчас уж не смешно. Но я все вижу, слышу и даже чувствую. Разве что боль от раны в груди почувствовать не смог. Хотя, пожалуй, это должно было быть невероятно больно. Появился отец – видимо, ему уже сообщили о происшествии. Я даже удивился, что он не приехал раньше. - Генри… Где Генри? Где мой сын? Один из полицейских ему ответил негромко. Байт, напарник отца, положил ему руку на плечо. Пистолет уже положили в пакет – видимо, как вещественное доказательство. Бутч сел на диван. Он не плакал, лишь тупо смотрел на пол, где была большая лужа крови. Я и не думал, что в человеческом теле ее столько помещается. Кровь испачкала его рубашку, брюки – диван тоже весь ею пропитался. Его увели – под руки. Он шел, пошатываясь, хотя даже будучи пьяным, не шатался никогда. Кому, как не мне, это знать. «Мне бывшему».

***

Теперь я мог видеть одновременно всех, кто так или иначе был связан с моей смертью. У Вика началась истерика, когда родители забрали его домой. Он бился в руках отца, выкрикивая мое имя и имя Патрика. А когда его мать сказала, что лучше бы он не связывался «с хулиганами», то он зашелся в плаче. - Мама, ты не понимаешь. Это мои друзья… И они не могут стать бывшими. Даже Генри. И, оставшись один, он еще долго всхлипывал, пока не уснул.       Белч, наоборот, держался собрано и слегка отстранено. Он обстоятельно рассказал полицейским о происшествии, отвечал на их вопросы. И потом замолчал надолго. Даже на вопросы матери не отвечал. И лишь оказавшись в одиночестве, позволил себе немного поплакать. Молча – просто слезы текли по щекам.       За Патриком приехал отец, Гейл Хокстеттер. Он сразу же стал напористо отстаивать невиновность своего сына и доказывать, что все произошедшее со мной и Патриком – несчастный случай. Потом показал какую-то бумагу, и Патрика отпустили. Он выглядел потерянным, тем более, так и не сменил рубашку, пропитавшуюся моей кровью. Только в машине стянул ее и отшвырнул, как нечто омерзительное. - Меня посадят, – горько шептал он,- я убийца. - Не болтай глупостей. Это была случайность. - Какая разница, случайность или нет. Генри умер по моей вине. - Для Генри уже ничего не имеет значения. А вот тебе еще жить. Машина тронулась с места, увозя Хокстеттеров в их дорогой фешенебельный дом.       А мою «телесную оболочку» мыли и наряжали в строгий темно-синий костюм. Его спешно купили коллеги отца – тот же Байт и другие. Дома у меня такой одежды не водилось. Впрочем, что с моей оболочкой, мне было все равно. Будто та рубашка, отброшенная Патриком. Ненужная вещь. Санитары спорили, выкидывать ли мою красную майку или же по закону вернуть отцу. Пятен крови на ней почти не было видно. Точнее, она вся стала бордово-бурой. А на груди зияла дыра.

***

      Дом наполнился людьми. Отец почти не принимал участия в подготовке к похоронам. Он все так же сидел на стуле ( диван, пропитавшийся кровью, вынесли на свалку – туда, где стоял старый холодильник) и смотрел куда-то в одну точку перед собой. Все взяли на себя Байт и Грегсон. А еще старый Джошуа Фергюссон, фермер, который порой заходил к отцу пропустить стаканчик-другой пива. Они хлопотали о катафалке, о столиках в кафе, где будут проходить поминки, о венках. И делали еще множество вещей, связанных с моими похоронами. На мой взгляд, глупость ужасная. Ну и когда привезли гроб с моим телом, людей заметно прибавилось. Пришли и старушки-соседки, которые терпеть меня не могли. Ибо порой камни, выпущенные из моей рогатки, лишали их оконных стекол, или ломали кусты в палисадниках. Зато теперь они лицемерно вздыхали и причитали: - Бедный мальчик. Умереть в пятнадцать лет. - Его убил друг? - Это была простая случайность. - Да, виной всему отец. Нельзя оставлять оружие, где попало. Мне очень хотелось заткнуть их, но, увы – я не мог ничего сделать. Но затем одна таинственно прошептала. - Знаешь, Эмили, а ведь первую фотографию пришлось переделать. - Почему? - На ней проявились бурые пятна, на лице. - Да ты что? Эмили округлила глаза и рот. - Да-да, и главное - пятна были в тех местах, куда попала кровь. - Ох, не к добру это, не к добру, - закудахтала та.       А дальше все шло по плану – прощальные речи, слезы девчонок из бывшего моего класса, Вик и Белч в черных рубашках. Патрика не было – то ли не пустили, то ли ему стал так худо, что сам не пришел. Отец упал на гроб и затрясся всем телом. - Генри… прости меня, сынок. - «Давно уже простил», - сказал я, но меня, разумеется, не услышал никто.       И вот, когда гроб опустили в яму, мне стало очень легко. Я понял, что покидаю этот город, эту землю… И что будет со мной дальше, я не знал, но не покидало ощущение легкости и света. И еще – какого-то ласкового тепла. Я попрощался со всеми: «Папа, не надо так убиваться. Ты выдержишь, ты же сильный. Уедешь искать лучшей доли в жизни, бросишь пить…Встретишь новых друзей. Впрочем, решать тебе. Белч, ты станешь лучшим автомехаником в городе, ты никуда не уедешь из Дерри…. Пока не захочешь повернуть жизнь на 180 градусов. Вик, твои родители расписали твое будущее за тебя. Но помни, твоя жизнь принадлежит лишь тебе. Не бойся идти вперед… И вспоминай меня хоть иногда. Патрик… Патти, скоро ты уедешь в большой город у моря. Ты посвятишь себя музыке… и еще чему-то, но пока это будет секретом даже для тебя. Прощайте». Я понял, что меня уже ничто не держит здесь.