В стихах

      Виталина пишет стихи. Пишет она красиво — не отвести взгляд; пишет она узнаваемо: её поклонники её чуть не боготворят. Пишет она от руки, когда нужно, и каллиграфические буквы, коими исписан розовый лист бумаги, готова боготворить главная поклонница. Виталина готова поспорить — она доведёт её до срыва, если продолжит аккуратно выписывать прозвище «принцесса» на конверте, рисовать сердечко над буквой «и» в её имени и мелодичным голосом рассказывать ей собственно сочинённые стихотворения, добавляя шёпотом в конце: «Принцесса Юлюлю́ довольна?», и, пока девушка заливается смехом, её хорошенько огреют по голове книгой Стейс Крамер.       Виталина любит классическую музыку. Подери её Юлия, вдохновение приходит лишь с классикой. И Барейша, кажется, полагает, что брюнетка и вовсе не человек, ведь стиль её написания и вправду напоминают стилизацию произведений девятнадцатого-двадцатого века, отчасти. И, пока в мыслях некогда подруги-почти девушки Виталины, Юлии, творится кавардак, наполненный «монеточкой*», книгами с мрачно-счастливым концом, мультиками Диснея и видео про котов, у самой Михайловой, похоже, всё разложено по полочкам: она почти никогда ничего не забывает. Супер-память и супер-вдохновение Юлии в ней не особо нравятся, а вот факт того, что Лина, как её называют знакомые, — супер-горячая-и-правильная-стерва, она приняла уже давно.       Виталина укрывает глаза от суровой реальности, играет на пианино, бывает редкостной сучкой, до тошноты ортодоксальной и… имеет длинные пальцы. Ещё у неё в комнате хранятся маленькие «би-флажки», которыми она время от времени любит помахать, и небольшой радужный бантик, крепящийся обычно на воротник рубашки, прямо под подбородком, — и именно его так любит заимствовать Юлия.       И Виталина носит ей цветы. Розы, такие дикие, с шипами, которые напрочь не переваривает она сама, но знает, что на любой праздник Юлии нужно дарить одну розу, ни во что не завёрнутую, так, чтобы стараться попасть пальцами по областям, где нет шипов, а затем и основной подарок. Но Барейша ненавидит, когда ей дарят розы не по праздникам, — это качество девушка в ней обожает. Сама Лина никогда не принимает цветов без земли, не в горшках, говоря, что это — пустая трата денег и времени, хотя её давно знают в ближайшем магазине цветов и знают, что каждый раз, когда она заходит, нужно протягивать один цветок так ненавистной ей розы.       Они не могут понять, кто они друг другу: с одной стороны подруги, у одной из которых, кстати, есть парень; а с другой стороны любовницы, стонущие под звуки грозы и еле уловимой музыки в кровати (на столе, в кресле и на подоконнике). И, когда на утро Михайлова открывает окна на форточку и закуривает первую за этот месяц сигарету, её недо-подруга принимается судорожно искать и надевать повседневную одежду, что-то тихо бормоча и извиняясь, а потом покидает просторную комнату, не успела хозяйка её и проводить. А Виталина, держа длинную тонкую сигарету в зубах, наклоняется, поднимает с мягкой подушки, лежащей на полу рядом с кроватью, белый бюстгальтер и откладывает его в «коллекцию» оставленных Юлией вещей. Верно, нужно как-нибудь их вернуть, но она не думает, что её родители, которые большую часть времени находятся дома, будут снисходительны к девушке, старше их дочери на семь лет, которая вдобавок ещё и приносит её вещи, аккуратно сложенные в ящичке.       Виталина с улыбкой вспоминает одно их горе-«свидание» и чувствует себя чёртовой педофилкой. Ей тогда пришло сообщение от Юлии с просьбой «забрать её нахрен отсюда», и, вроде бы, понятно, что это лишь нытьё, но кто сказал, что Линочка не приедет? Да, дождь, да, грязь, но тогда она реально обрадовалась, что выучилась на права и может позволить приехать к ней, на эту дачу. Правда, пришлось заплатить из своего кошелька глазастой соседке, увидящей сию картину аля «поцелуи под дождём» и назвавшей одну шалавой, а другую — педофилкой. Тогда она практически впервые почувствовала себя по-настоящему паршиво.       И сейчас, лёжа на тюремной кровати, она понимает, что зря позволила всему этому продолжаться; понимает, что не стоило приходить к ней домой и трахать её до того, как вернутся родители, не понимая того, что, по иронии всех фильмов, они придут. Они придут раньше, а вы их ещё и не заметите до того, как начнёт поворачиваться ручка двери. Жаль только, что, по иронии всех фильмов, у Лины не получилось спрятаться в шкаф или получить порцию пенделей и кубарем вылететь из дома.       Она вспоминает то, что было сделано ранее, чтобы никогда не повторить подобного; но также она знает, что вкус этих грёбаных губ, пропитанных тёплым кофе с молоком она не перестанет рисовать в своей голове снова и снова, находя утрированные, но всё более и более изысканные способы выразить своё чёртово восхищение. Возможно, коричневый отпечаток (кофе) от губ Юлии, покоробивший бумагу в её третьем блокноте, — единственное, что осталось от тех времён, в качестве воспоминаний. Тот отпечаток — уже немного отдаёт зеленовато-жёлтым оттенком; бумага сильно высохла и смялась — прикасаться к ней уже не так приятно как к остальной площади листа, но Лина всё проводит большим пальцем по жёсткой бумаге, так до сих пор и сохранившей небольшой аромат кофе, осязая точность оттиска: все мелкие морщинки губ хорошо видны, видимо, усиленно «целовала»; края — неточные: растёкшееся вниз кофе добавляло больше реалистичности, ежели губы сохраняли бы чёткий контур.       Единственное девушка поняла: она заслужила это, и больше не пытается доказать полиции, себе, кому-либо ещё, что она не при делах.       «Как тебе здесь?» — спрашивала Юлия в телефонную трубку, глядя пронзительными глазами через стекло. — «Серьёзно?» — отвечала Виталина безжизненным голосом. — «Я переживала, — игнорировала её сарказм та, — правда. Прости, что тогда уговорила. Я моральный урод, я знаю, но…» — «…но ты отвратительно-милый моральный урод, — продолжала Михайлова. — Ты стерва похлеще меня, и, быть может, виновата я, что согласилась; что вообще подошла к тебе тогда в баре, и… Я не злюсь, но всё также тебя ненавижу. Я сожгу все грёбаные стихи, которые писала тебе от руки», — казалось, это был тихий, спокойный, но всё же крик души. — «Сожжёшь ты скорее свои лёгкие, если будешь курить как паровоз, — парировала Барейша, — а стихи не тронь, сучка». — «Ты так говоришь только про то, что тебе дорого», — подняв бровь, утверждала Виталина. В ответ на это, Юлия усмехнулась и повесила трубку.       События недельной давности, но её последние слова заставляют Виталину улыбаться и выглядеть дурой, в столовой, например, или даже на работе. И она не против.       А вчера ей пришло письмо с её переделанным стихом и подписью в конце: «Принцесса Юлюлю́ довольна». Таким счастливым, наверное, никто не ожидал видеть человека, которому сидеть ещё тридцать пять месяцев.