Цена

Их встречи по четвергам не отличаются особым разнообразием. Артур собран, немногословен и застегнут на все пуговицы. И каждый раз дожидается его в одном и том же кресле. Когда Антон здоровается, в темно-синих глазах Завулона не заметно никакого оживления. Даже когда Городецкий садится поближе, на подлокотник кресла или у ног своего любовника, движения Артура все столь же скупы и не выдают ни его нетерпения, ни трепета. Антону никак не удается понять, значат ли для Завулона их встречи хоть что-то. Порою кажется, что инициатором этой интрижки был вовсе не Завулон, а он сам. Хотя в действительности, именно Антон долго воротил нос и объявлял свое влечение временным помешательством. Завулон лишь усмехался и терпел. Терпел и ждал. Ждал и дождался. И вот теперь каждый раз, будто мстя, он поначалу холоден и язвителен. Даже порцию своего любимого виски принимает из рук Городецкого с поистине спартанским безразличием. Но все сразу меняется, как только пальцы Антона тянутся к воротнику. День был тяжелым, и ненавистный галстук душит словно удавка. Антон ослабляет узел, не спеша, пуговицу за пуговицей расстегивает рубашку, и все это время Завулон не сводит с него взгляда. Зрачки Темного расширяются, дыхание сбивается, и тонкие, изящные, украшенные многочисленными перстнями, пальцы начинают нервно отстукивать ритм по столешнице. А как только Антон тянется к губам любовника, показное равнодушие тут же испаряется, уступая место торопливости и горячке. Антон никогда не может предугадать, чего ожидать от Завулона на этот раз: внезапного урагана, сметающего все на своем пути, всепожирающей спешки, когда одежда рвется и отдышаться никак не получается; или, напротив, неторопливого, одуряющего своей чувственностью действа. Впрочем, для Антона все одинаково хорошо, лишь бы инициатива исходила от самого Завулона. Но тот предпочитает лишь реагировать на высказанные просьбы или подчиняться приказам. Не всем, конечно, только заинтересовавшим. Так даже лучше, ведь есть возможность изучить его пристрастия. И только в очень редких случаях, когда дела у Темного идут из рук вон плохо, он позволяет делать с собой все, что Антону заблагорассудится, жадно выгибаясь навстречу, чуть слышно постанывая и судорожно комкая простыню. В такие моменты Городецкий действительно счастлив, потому что на краткий миг Артур принадлежит всецело ему и никому больше. Антон знает, что безразличие Завулона напускное. Потому что один раз случайно вырванное признание – Ты мне важен! - дает ему право надеяться на что-то большее в их отношениях. Иначе не стал бы Антон приходить в эту квартиру с маниакальным постоянством, пытаться спровоцировать на откровенность дурацкими вопросами и позволять целовать себя так… так одуряюще нежно. И Завулон не делал бы всего этого без особой причины. Разве что строил бы далеко идущие планы на его счет, но это теперь бессмысленно, потому как Завулон давно ушел из Дозора, раз и навсегда оборвав старые связи. Антон смотрит на спящего Артура и пытается в очередной раз заставить себя произнести «Я люблю тебя», хотя бы шепотом. Хотя бы - пока он спит. Но язык словно одеревенел, а логика стучится в черепушке дятлом, не позволяя рискнуть, сорваться, поддаться искушению спровоцировать на ответную откровенность. Нарушить хрупкое равновесие их странных отношений Антон никогда не рискнет. И потому лишь поглаживает большим пальцем запястье своего любовника, там, где его мертвой хваткой сжимает никогда не снимаемый металлический браслет, похожий на вечные оковы или чью-то метку. В следующий миг Артур распахивает глаза, и в его сонном взоре застывает немой вопрос. – Ты же будешь ждать меня в следующий раз? – бормочет растерянно Антон, будто застигнутый на чем-то непозволительном. – Как скажешь, – отвечает Артур без особого энтузиазма. Но во взгляде угадывается облегчение и затаенная радость. Антон благодарно целует его в губы и спешно идет одеваться. Ведь находиться рядом и не задать главного вопроса – выше его сил. И только цепкий взгляд сопровождает постыдное бегство Светлого. Но Артур не имеет права ни окликнуть Антона, ни заставить его признаться. Потому что давно дал магический обет никогда не провоцировать Городецкого и не вытягивать из него признание силой. А проклятье разрушится лишь тогда, когда Антон, наконец, осмелится признать вслух, что любит его. До этого же момента Артур вынужден подчиняться и ни в коем случае не проявлять инициативу. Такова цена приворотного зелья, заказанного им когда-то у Арины. Слишком высокая цена.