Синдром Фреголи

Вы столько раз спрашивали меня о том, как все началось, что я до сих пор не верю в то, что это наконец закончилось. Помню, как я первый раз встретил Вас в узком тюремном коридоре, когда Вы, проходя мимо меня, ласково улыбнулись и в знак приветствия кивнули. На самом деле, женщины часто обращали на меня внимание, и я привык к фальшивым улыбкам и заинтересованным взглядам. Но Вы… Помните, что на Вас было надето? Словно сейчас вижу перед глазами это легкое голубое платье, прикрытое белым медицинским халатом, который развевался при каждом шаге, открывая Ваши аристократично-белые ножки. Тогда я и сам выглядел лучше, чем сейчас. Форма тюремного надсмотрщика всем напоминала благородную форму полицейского. Это сейчас их шьют на дешевых фабриках в Китае, и надсмотрщики выглядят, словно все те же богатые заключенные. Но это не начало. Нет… Все началось задолго до нашей встречи, до моего триумфального повышения на работе, до поступления в полицейскую академию и даже до моего самого первого сказанного в жизни слова. Это был июль семьдесят третьего и это, наверное, мое самое первое воспоминание из детства. Была гроза. Летняя, теплая и приятная. Наш старый покосившийся дом в Техасе, еще живой, молодой пес Дэнди и родители. Мама как всегда готовила макароны с сыром, которые невероятно вкусно пахли дешевой, но такой желанной моцареллой. Я сидел за маленьким игрушечным столиком и разглядывал картинки из изрисованной мною же книжки. Сколько мне было? Полтора? Два? Неважно. Я помню, что меня всегда удивляли рисунки в книжках для маленьких детей. Даже став старше, я все равно не понимаю их. Слишком яркие цвета, вымышленные предметы, — они словно хотят сначала внушить маленькому ребенку, что в мире все так же ярко и красочно, в небе летают пони и единороги, а затем разрушить и сломать все его представления и ожидания суровой реальностью. Варвары, лжецы, не считаете? Когда я рассказал это мистеру Лэндвигу на нашей первой встрече, он рассмеялся. Я тогда уже умел говорить, а вот мой первый психотерапевт в жизни не умел слушать. Странно, правда? На самом деле, это первое воспоминание из детства, наверное, одно из лучших. После этого я испытывал чувство удовлетворения и счастья, лишь когда был рядом с Вами на наших встречах. Мой отец в тот день вернулся пьяным. Наверное, он и раньше так делал, но ведь это мое первое воспоминание о нем, поэтому я не буду ничего утверждать. Мама же явно не впервые видела его таким. Она кричала. Разбила тарелку с наложенными для меня макаронами и, хлопнув входной дверью, выбежала на улицу без куртки. У нее тогда были рыжие волосы до лопаток, — огромная такая копна кудряшек. Это я запомнил навсегда. — Ты дрянь! — кричал отец ей вслед, однако я был уверен, что она уже этого не слышала. Он пнул ногой осколки посуды и, пошатнувшись, развернулся ко мне. До него тогда очень медленно доходила информация, но, когда он наконец осознал, кто я и что тут делаю, я не увидел на его лице привычную улыбку и радость в голубых глазах. Помню, я расплакался, возможно, потому что захотел к маме, а может, потому что отец показался мне странным и чужим, но в ту же секунду, когда я разразился диким громким ревом, отец нахмурился и медленно, делая маленькие неуверенные шаги, пошел ко мне. — Что тебе нужно, маленький ублюдок? — он сказал это слишком сладко и мягко, и тогда мне показалось, что он успокаивает меня. — Хочешь к своей мамочке? Я притих, а он все продолжал идти ко мне. Сейчас это почему-то вспоминается, словно отрывок из какого-то фильма, замедленный и украшенный эпической музыкой, под которую отец приближался ко мне, медленно переходил из маленькой кухни в просторный зал, где сидел я, неловко спотыкался об маленький едва заметный порог у двери и так же грузно и, с застывшим пьяным выражением на лице, падал на холодный пол. До сих пор помню, с каким звуком его голова стукнулась о твердый коричневый паркет. Словно арбуз, который падает с высоты. Его зеленая корочка остается целой и невредимой, но вот красное содержимое превращается в отвратительное месиво. Естественно, я ничего тогда не сделал. Мой маленький не сформированный мозг подумал, что папочка уснул, и ему не нужно мешать, поэтому я разглядывал дальше картинки в книжке. Помню, что в один момент я даже сидел рядом с ним и игрался с его короткими жесткими волосками на макушке. Нашли меня через трое суток, когда соседи пожаловались полиции на громкий плач из нашего дома. Представляете, как громко я умел тогда плакать? Отец за три дня успел разложиться настолько, что я до сих пор помню дикий ужас в глазах нашей соседки Викки, которая выбежала из дома и, рыдая, проблевалась на наш засохший газон. Ей было девятнадцать, и я убил ее первую. Мать так и не вернулась. Я встретил ее позже, в девяносто первом, ее пряди уже были седые, а волосы напоминали не мелкие кудряшки, рассыпанные по спине, а старую мочалку, прикрепленную к самой макушке. Я тогда нашел ее в съемной квартире в Бостоне. Она выглядела ужасно, — исколотые руки, отвратительные выпученные вены на шее. Я дал ей сотню баксов, надеясь, что она купит немного продуктов и заплатит какой-то долг по квартире, но через четыре дня узнал от знакомой, что добровольно устроил своей матери передоз в грязной квартире. Представляете, что я чувствовал тогда? Наверное, это все равно когда-нибудь случилось бы, но чувство вины меня не покидает до сих пор. Вы спрашивали, стыдно ли мне за то, что я убил двадцать три девушки. Столько раз задавали мне вопрос о том, зачем я это сделал. Но Вы так увлеклись разгадкой моей «болезни», как называли ее все остальные, что совершенно не хотели меня слышать. Викки я встретил через семнадцать лет, после смерти отца. Она была все так же молода и красива, как раньше, поэтому, когда она вошла в кафе, где я работал, я без труда узнал ее. Те же рыжие волосы, милый вздернутый носик, ярко накрашенные губы. Она заказала латте с шоколадным сиропом и села у окна, не узнав меня. Мне было девятнадцать, ей тридцать шесть, однако она была не замужем, а я тогда только «сбежал» из так называемого «детского лагеря», где меня держали после смерти моего опекуна — старой тетки Марлы. Мне нужны были деньги, девушка и место, где я мог бы хотя бы недолго пожить, потому что тогда не хватало даже на маленькую комнату в ночлежках. Я не знаю, почему она не рассмеялась мне в лицо, когда я предложил ей встретиться после моей работы. Скорее всего у нее долго не было мужчины и она просто жаждала молодого тела и члена в ее постели, потому что после нашего нелепого свидания в парке и отданных мной последних денег на покупку мороженого для нее, она с милой улыбкой предложила мне зайти к ней на кофе. Она была великолепна. Белая, словно прозрачная, кожа, мягкие волосы, лежащие на подушке. О боже, а как от нее волшебно пахло. Особенно после яркого бурного секса. Я любил обнюхивать каждый сантиметр ее бархатистого тела, плавно доходя до стройных идеально очерченных ног. Я не видел ничего прекраснее в этом мире. Идеальные изгибы пальцев, мягкие подушечки и безумно-безумно вкусный аромат женских ножек. Я влюбился. Без памяти, без лишних слов. Мог часами слушать ее мягкий голос, шепчущий мне какую-то ерунду, мог лежать с ней целый день, целую ночь в кровати и сладко вдыхать терпкий запах любимого тела. Она дала мне ключи от своей квартиры, и мне действительно казалось, что у нас настоящая любовь, такая, что описывается в книжках, романах, фильмах, черт возьми. Она была такой милой и заботливой. Мне так жаль, что я убил ее. Но Вы ведь знаете, что по другому я не мог? Она постоянно смотрела на меня. Ну, знаете, когда человек о чем-то долго думает и пристально вглядывается в Ваше лицо? Я чувствовал, что она изучает меня. Она часто спрашивала о моих родителях, но я никогда не говорил ей правду. Врал, что они бросили меня в детстве и я рос с тетей, которая умерла. Она знала, что я убил моего отца. Не знаю, как она поняла это, но после вопроса — похож ли я на своего отца, и помню ли я его вообще, я очень сильно испугался. Меня буквально охватила паника, ведь Викки была верующей, и я знал, что она никогда не простит мне один из смертных грехов, лежащих на моих плечах. Я пытался все скрыть, хотел чтобы мы и дальше были счастливы вместе, но она буквально ловила меня в ловушку каждый раз. Когда я был у нее дома, она пристально следила за мной. Когда уходила, спрашивала у каждого знакомого, где я и что делаю. Все решил тот вечер, когда мы наконец решили посмотреть новый фильм на DVD, взятый напрокат. Все было прекрасно с утра, она была ласковой и нежной, но как только мы сели на диван и начали смотреть фильм, меня будто с головы до ног окатили холодной водой. Я знал, что у нее под подушкой нож. Она ласкалась и пыталась сесть поудобнее, держа на своих коленях мягкую большую подушку. Ее рыжая голова лежала на моем плече, а кудряшки лезли в лицо. Я буквально чувствовал холодный металл кухонного ножа, который она крепко сжимала в своей маленькой ручке под подушкой. Она не смогла простить мне убийство. Она хотела прикончить меня во имя Господа. Принести в жертву мою жизнь, потому что я отнял чужую. Света не было. Тихо играла музыка в фильме. Я понимал, что самый дорогой в мире человек предал меня. Просто растоптал мои чувства. Я возненавидел ее и одновременно полюбил еще сильнее. У Вас когда-нибудь было такое? Это странное чувство. Я ласково провел пальцами по ее шее. Она заурчала на моем плече. Как она могла это сделать, как смогла предать нашу чистую любовь? Я думал, что нас никогда и ничто не сможет разлучить. Вы когда-нибудь слышали как ломается шея? Хруст, словно несколько веток разом сломали руками. Я понимал, что смогу спасти нашу любовь, лишь не позволив ей окончательно предать меня. Я не видел ее безжизненного тела, так как не смог смотреть на нее после того, что она хотела сделать. Не включал свет. Молча оделся и ушел. Что я почувствовал? Вы тоже задавали этот вопрос. Я почувствовал легкое облегчение, смешанное с сильной болью в груди. Она была моей единственной. И она единственная предала меня и мою любовь. Я встретил Викки через год. Точнее, тогда ее звали Николь и она танцевала в ночном стрип-баре.