Девятнадцатый нервный срыв

День катился обычным образом, но как обычно под конец его маршрута все пошло по одному месту. Мы приехали домой, и мой друг уже со мной не разговаривал и лишь изредка на меня косился. Это означало лишь одно: Шура обиделся. Но самое главное это что я, что вполне свойственно мужчине, совершенно не знал причины, из-за которой мой любовник дуется. Сначала мы ездили в студию, потом заехали в супермаркет и набрали там как обычно целую тележку непонятно чего. Я лишь катал ее по магазину, пока Шурик складывал продукты и тщательно рыскал по стеллажам. И вот тут вопрос: что я и когда успел сделать не так? Пока Уман в полном молчании раскладывал все купленные продукты в холодильник и в шкафчики, я подошел к нему сзади и обнял. Он вырвался из моих объятий, все также не пророня ни слова. Тут уже не выдержал я. — Шура, что случилось? — он смерил меня ни чем не выражающим взглядом. — Солнце мое, что я сделал не так? — он даже ко мне не повернулся, а я продолжил свой монолог с надеждой, что мне все-таки ответят. — Шурочка. — сказал я как можно ласковее и нежнее. — Повернись к холодильнику задом, а ко мне передом. Он послушался. И закрыв холодильник, он сложил руки и уставился на меня, полусидящего на столе, так, что наши глаза были на одном уровне. Я повторил вопрос: — Что я сделал не так? — Ничего! Ты ничего не сделал, Бортник! Как всегда. Ты не виноват! Он, с непонятным мне психом, развернулся и пошел в спальню, видимо переодеваться, а я сидел на столе, все также ничего не понимая, и наблюдал за чудесной задницей, что так стремительно от меня отдаляется по коридору. Обожаю, когда он злится! Он становится сразу мужественней, но при этом таким милым и, что немаловажно, сексуальным. Минут пять спустя, он вернулся, переодевшись во все домашнее. А я вновь предпринял попытку извиниться за то, сам не знаю что. — Шура, извини меня. — За что? — сказал он с издевкой, пытаясь смутить меня. — За все сразу. — Понятно все с тобой. Иди давай, не хочу тебя видеть. — А я хочу с тобой побыть. — А я не хочу. — А я хочу. — А я не хочу. — не унимался все он, а я продолжал игру. — А я хочу. — А я нет. — А я да. — Нет. — Да. — Нет. — Да. — Нет! Прекрати этот цирк! Шура был каким-то злым. И по мере того, как он все больше и больше на меня злился, я чувствовал, что хочу его все сильнее. — Ты сам это начал! — Ах, вот так вот, да? Ты меня бесишь! До сих пор не зная, почему он так злится на меня, я восторженно смотрел на него: он очень редко бывает таким раздраженным, ведь чаще я скандалю. А тут мой Шура, оказывается, на такое способен! Я подавляя все свои не очень уместные сейчас желания, все-таки не сдерживаясь, сказал: — Ууу, как ты сладко злишься. От моих слов он повел плечом, как бы отмахиваясь. Шура стоял у столешницы и собирался что-то готовить, а я ему, по обыкновению, мешал. Чуть погодя, он полез за плоской тарелкой, что находилась слишком высоко для него, и я, конечно, помог ему достать ее, чуть задев Шурино плечо. Он так страшно и выразительно посмотрел на меня, что я вдруг успел подумать, что он колдун какой-нибудь, и случайно выронил тарелку из рук. Та самым эпичным образом упала на пол и со звоном разбилась на кусочки. — Ой. Я, как нашкодивший кошак, чуть отступил назад от Шуры, у которого скорее всего были уже мысли убить меня, ведь эта была одна из его любимых тарелок, которые он припер из самой Австралии в былое время. Но неожиданно, особенно для меня, не привыкшего видеть своего любовника таким, Уман спокойно достал другую тарелку и швырнул ее на пол, с нездоровым интересом наблюдая, как та разбивается на мелкие части. Пока я был в шоке, он потянулся за следующей и точно также с ней покончил, разбив об пол. Когда он с каким-то нелепым удовольствием в глазах перебил почти половину тарелок и потянулся за кружками, я попытался на свой страх и риск остановить его. — Шурик! Ты что творишь! Ты же сам эту посуду выбирал! Он сначала грустно посмотрел на верхнюю полку, где хранятся бокалы, понимая, что не сможет их побить, а потом, повернувшись ко мне, уж чуть не крича, сказал: — Ничего. Её же никто не ценил. Примерно, как и меня. — О, Боже, что ты несешь! Перестань. — я попытался взять его за руку, но он не дал этого сделать. — Я хочу побить посуду! Я хочу, а значит буду! Где-то я это слышал… А он уже дотянулся до стаканов и швырнул один, чуть не попадя мне на ноги. Так, нужно его успокоить. Я пошел за аптечкой и достал успокоительное. — Шура, подойди ко мне. Он к тому времени немного (совсем чуть-чуть) успокоился, но все также был не в себе. — Выпей это, пожалуйста. — я протянул ему две успокоительных таблетки. — Не буду! — Не кричи. — размеренным тоном настаивал я. — Я не кричу! Вот что я должен чувствовать, живя с человеком, кричащим: «Я не кричу!»? Наверное, только любовь. Я удивленно посмотрел на него, после чего произнес мысли вслух: — Не думал, что живу с истеричкой. Он долго и пристально на меня смотрел, а потом, задрав голову, все-таки огрызнулся. — Конечно, живешь. Ты за счет неё существуешь! И все также с высоко поднятой головой он медленно пошел в спальню. Я остался на кухне и думал: что это было. В спальне Шурик больше не бунтовал, но подходить к нему я не решался, и поэтому я потихоньку убирал осколки посуды с пола на кухне. Во время этого процесса я думал, что с ним произошло и пришел к выводу, что это обычный нервный срыв. Ну хотя как обычный, такое с ним впервые. Но раньше Шура отрывался на другом, на мне, например, а не на ни в чем невинной посуде. И меня это вполне устраивало, но сейчас произошло что-то фееричное. У меня из головы не выходила мысль по поводу того, какой он классный, когда злится. Вот мой вечно спокойный и рассудительный друг показал себя во всей красе. Но как бы сильно я не хотел Шуру, мне нужно было его успокоить, в этот раз окончательно. Тем временем за окном существенно потемнело, электронные часы показывали 21:43. Пора спать. Я тихонько зашел в спальню и увидел, как Шура, уже более пришедший в себя, но все еще явно на нервах, листает мой журнал о автомобилях, хотя они его никогда особо не привлекали. Я, думая, что все уже стало спокойно, разделся и лег рядом с ним, уткнувшись в плечо, на что услышал резкое: — Вон. — Что? — я переспросил его и поднял взгляд на любимые черты лица. — Иди спать в зал. Он говорил это таким твердым и невозмутимым голосом, не отвлекаясь от журнала, что мне захотелось на него сразу накинуться. Вот такая вот мы чокнутая пара: он злится и намеренно хочет, чтобы я обиделся на него и отстал, но вместо этого я лишь сильнее начинаю любить его и подавляю в себе желание его кхм…кхм. — Как скажешь. Я, приподнимаясь, целую его в щечку, и, забирая с собой свою подушку, отправляюсь в гостиную на не шибко удобный диван. Повезло: мне из гостиной было прекрасно видно, что происходило в спальне, тем более, что дверь в нее оставалась открытой. Из спальни можно было точно также смотреть, чем я занимаюсь в гостиной. Практичная схема. Я в темноте, лежа на диване, наблюдал за тем, как Шурик постелил кровать и включил прикроватный светильник. Почувствовав мой внимательный взгляд, он оглянулся на меня. Все также смотря в его карие глаза я, ухмыляясь, послал ему воздушный поцелуй. Он постоял так еще две секунды, после чего выдал: — Ты меня раздражаешь. Получив от него реакцию, на которую я, собственно, и рассчитывал, я ответил. — Твое «я тоже тебя люблю» звучит как-то не так. На мою реплику он закатил глаза и просто закрыл дверь. Бука. Я прекрасно знал, что завтра все наладится и поэтому особо не переживал, а просто лежал на диване без одеяла, как позже выяснилось, но пойти за ним в спальню я не рискнул, и сидел в интернете. Время шло, а я все также безмятежно листал ленту в очередной соцсети. Сна, после шуриной истерики, не было ни в одном глазу. И этот диван еще дурацкий! Давно надо было его поменять. Только я начал придумывать какой же диван можно купить вместо этого, как услышал: — Ты какого хрена не спишь в два часа ночи?! Спросил меня человек, который также не спит в эти два часа ночи. Ну вот и как с ним жить? — А ты? — я повернул голову и увидел Шурика, стоящего недалеко от дивана, при слабом освещении из окна. — Пить захотелось. — Мм… Он продолжил свой путь на кухню, где успел навести немного шуму. Я лежал и слушал, как он ищет какой-нибудь выживший после его саботажа стакан или кружку. Потом он вернулся в спальню и через минуту снова явился ко мне с одеялом в руках. — Лёв? — на мое удивление в его голосе уже звучало раскаяние — перебесился. — Да? — Извини меня, пожалуйста, за мое поведение. Я вел себя просто ужасно. Даже не знаю, что на меня нашло. По-моему, надо брать отпуск. Ибо я боюсь, что разнесу всю квартиру. Он осторожно подошел ко мне и укрыл меня принесенным из нашей спальни одеялом, и только он собирался неловко уходить, как я позвал его. — Иди ко мне. Глупый, глупый Шура. Вот что бывает с людьми, которые все терпят и кажутся нам самим спокойствием, а потом БАМ! И вы не заметите, куда пропали все кружки и тарелки. Он сел на краешек дивана и наклонился, чтобы поцеловать меня, в чем отказать я не мог. Чуть позже, он совсем лег на меня сверху, и мы продолжили свои ласки. Я обнимал его и тихим голосом говорил, чтобы он предупреждал меня, когда у него будет следующий нервный срыв, чтобы на всякий случай успеть выбежать из квартиры и эвакуировать рядом стоящих с Шурой людей. Так мы и уснули вдвоем на этом жутко маленьком диване. А утром мы вновь поехали в магазин, чтобы восстановить побитое Шурой имущество, горланя на всю машину «19th Nervous Breakdown», так удачно попавшуюся на радио.