Улыбка

       Когда Коля задаёт Ларину вопрос насколько надо быть потерянным, чтобы разучиться улыбаться, Ларин окидывает его презрительным взглядом. Ему всегда не нравился Соболев со своей лучезарной улыбкой,которая буквально окрашивала всё в ярко-оранжевый цвет, с его заботой, несмотря на то, что они враги. — Тебе есть дело? — грубо выплевывает циник. Циник. Ларин всегда казался злым и циничным и лишь Коля видел его покинутым и одиноким. — Да, расскажи. — с неподдельной искренностью просил Коля и ласково улыбался. Диму это бесило. Он не привык к такой доброте. У людей, живущих одиноко, всегда бывает на душе что-нибудь такое, что они охотно бы рассказали. Такое было и у Димы, но он молчал. А Соболев терпеливо ждал, делая критику очередную кружку кофе. Вполголоса- конечно, не во весь мужчина начинал рассказывать, а после резко замолкал. — Откройся мне и я всё пойму! — тихо говорил Коля, чтобы не нарушать атмосферы. Он говорил тихо, но эти слова были для Ларина криками во всеуслышанье. Понимание. Это Дима ненавидел, к этому Дима не привык. — Я просто не люблю улыбаться. — отмахивался он и продолжал смотреть в окно. — Это невозможно. Дима лишь пожимал плечами, а в нем полыхала буря эмоций, которые никак не отражались на лице. — Дим, я люблю тебя.- повторял Коля раз за разом, желая придать мужчине уверенности. У Ларина внутри всё сжималось от этих слов. Это чувство…такое теплое. Такое давно забытое, утерянное в закромах памяти.       Хриплый смех Димы и снова ладонь в волосах пранкера, а тот затаив дыхание, следит за печальной улыбкой, пока Ларин не тянется к нему, оставляя на губах вкус того самого кофе, что готовил Коля, и котором уготовано стать «паршивым» по критике Дмитрия.       Обычно после этого кружки летели вниз и разбивались, а Дима ,так и не рассказав своей истории, вжимал Соболева в стену, страстно и настойчиво целуя. После они переходили на стол и мрачную квартиру заполняли приятные слуху стоны Соболева. Каждый раз Коля уходил из темной квартиры, гадая о тайне критика. Каждый раз когда дверь за Соболевым закрывалась, на лице Димы появлялась дежурная ухмылка.