Объект класса «Таумиэль»

Утро нового дня начинается до отвратительности плохо. Задубевшее, словно окаменевшие, за ночь тело никак не желает подчиняться, и мужчина по старой привычке скатывается вниз с кровати. Вспоминает, где находится лишь тогда, когда со всего размаху влетает в железобетонный пол. Недовольные болезненные охи разносятся по пустой серой комнате. Уилсон приподнимается, еле находя силы разлепить глаза, присаживается на край холодного выступа. Растирает вскочившую на высоком лбу шишку. На этот раз в камере светлей — на потолке блестят бледным лунным светом продолгие потолочные лампы. И с этим слабым блеском все выглядит еще удручающе. На самом деле это довольно странно — обычно все принадлежности выдают сразу, особенно относительно спокойным объектам. Фонд же, в конце концов не хочет, чтобы он заболел и умер? Мужчина обнимает озябшие плечи. Он ещё разберется в этом. Уилсон собирается выполнить утренние ритуалы — идет к железной раковине, щелкает по кнопке выключателя. Тихо трещит прозрачная вода. Холодная, она щипит лицо, забивается в ноздри, бодрит, совершенно не помогает согреться. По привычке он тянет руку влево, к синей зубной щетке и мятной колющей язык пасте. Водит рукой по железному бортику, тщетно пытаясь нащупать их. Ох. Точно. Уилсон прополаскивает рот водой, сплевывает. В голову приходит новая идея — сходить в душ. Она отметается сразу — под пристальным взглядом камер мужчине некомфортно, пусть даже кабинка огорожена. Зарядка? Уилсон присаживается на корточки — пол слишком холодный для его обычных лежачих упражнений. Гантелей тут нет и подавно, так же, как и перекладины. Он ограничивается приседаниями и ходьбой по кругу — она, впрочем, имеет и другое предназначение — мужчине скучно. В бесцветной маленькой камере глаз ни за что не цепляется, не возникает ни единой идеи о времяпрепровождении ближайшее часы. Он ходит кругами довольно долго, хоть и не может следить за ходом времени, и думает. В конце концов это единственное, что остаётся. Бесцветные жужжащие слова забивают голову. Мужчина думает о ближайшем будущем, отодвигает все кусачие черные мысли на второй план, в угол сознания, сосредотачиваясь на слепящей надежде. Совершенно не хочется представлять плохие, самые вероятные, исходы, на это у него просто нет сил. Это помогает, и жизнь уже не кажется ему такой беспросветной, и будто бы лампы в комнате светят ярче, лучами пробиваясь сквозь пелену темных туч. При хорошем поведении, при полной лояльности, беспрекословном сотрудничестве его жизнь значительно наладится. Сразу вспоминается история SCP-105 и ее фотоаппарата. Бывший ученый как-то пересекался с ней. Ну, точнее, пересекался — слишком громко сказано. Он ее видел в одном из комплексов Фонда. Айрис была очень милой девушкой, всегда шла на сотрудничество с Фондом и потому получила некоторые привилегии. Помнится, ей хотели частично стереть память амнезиаком и отпустить на свободу под наблюдением. Уилсон вздыхает: «Интересно, что с ней сейчас?». Может ему повезёт? Может его способности нейтрализуют, может даже вернут работу, может даже отпустят? С кучей условий, постоянным наблюдением и не скоро. Очень-очень нескоро, и все же. Эти мысли придают мужчине уверенности. Через несколько часов к нему приходит персонал Фонда. Двое осторожно приоткрывают дверь, принося ему новую одежду — красную робу с его номером, такие же мешковатые штаны и резиновые тапочки — общая форма для всех гуманойдных существ, содержащихся в Фонде. Уилсон долго ищет место, где он сможет спокойно переодеться, в итоге остановились на душевой кабине. Задерживает пленчатую занавеску. Замирает в душе — измотанное и выбитое из привычной колеи тело отказывается выполнять приказы пустой головы. Медленно, скорее на автомате, начинает стягивать грязную, подранную одежду, аккуратно складывает её в стопку. Ведет по мягкой шерсти любимого свитера — подарок Фокс на день рождение. Почти вся его одежда — ее подарки — Уилсон ненавидит ходить за покупками и его гардероб состоит из пяти одинаковых свободных комплектов рубашек и штанов. Но ходит он всегда в одном голубоватом шерстяном свитере. Уилсон встряхивает головой, выметая из нее воспоминания. Быстро надевает на себя раздражающую красноту, берет стопку в руки и выходит из «раздевалки». Рядом с раковиной чернеет квадрат встроенного в стену мусоропровода. Более не нужный синеватый свитер с мятыми штанами улетают в темную бездну. Уилсон заминается рядом. Может ему тоже выброситься в мусоропровод? Он ведет как раз в шахту мусоросжигателя. Мужчина проводит рукой по железной раме, прикидывает размер. Его большая голова не влезет в узкое отверстие. Почти обидно. Времени у него полно. Пустые размышления не помогают забыться, поэтому внимание ученого переключается на другое. Тяга к неизвестному невероятно сильна, настолько, что игнорировать ее уже невозможно. Это чувство, скоблящее голову, еще никогда не доводила до добра, и, скорее всего, не доведет до него и сейчас, но желание прикоснуться к черной жиже, врожденая любознательность, чаще называемая шилом в соответствующем месте, всегда звучала громче здравого холодного смысла. Мужчина садится на выступ кровать, протягивает руки перед собой, сравнивая. Пальцы правой руки тоньше и длиннее, как лапки гигантского паука. Несмотря на свой когтеобразный вид совершенно не острые. Медленно, с нажимом, Уилсон проводит ими по шершавой стене. Тишь камеры разрезает скрипящий, как несмазанная дверь, звук. Видимых повреждении когти не оставляют. Расстояние между пальцами одинаково, их количество тоже — пять. Толщина рук одинакова в кистях, запястьях, плечах, есть небольшие утолщения по оставшейся длине — неглубокие зазубрины, выходящие наверх прилегающими к руке неострыми шипчиками, дымящие густой темнотой. Без характерного запаха горения, и вообще без запаха — только лишь хочется чихать, когда вдыхаешь ее. Мазут также без запаха, густой и вязкий, липнущий к пальцам левой руки. Количество его постоянно, он не выделяется и не стекает вниз, не пачкает и не мажется по вещам, лишь периодически липнет к ним. Вкус? Несмотря на брезгливость, Уилсон все же берет пробу. Выраженного вкуса не имеет, мгновенно растворяется на языке. Немного утоляет жажду. Чувствительность. Легкий щипок ощущается весьма… нормально. Тактильные и тепловые ощущения тоже. Не считая своего вида — совершенно обычная рука. Он не уверен, передались ли ему способности Уильяма. Проверить это не на ком. Вскоре ему приносят завтрак. Расписания кормежек он не знает, а персонал на его вопрос расплывчато отвечает: «Трижды». Еда ставится на откидной белый столик. Стул около него вкручен в пол и низковат для мужчины, но это мелочь. Приборы ему выдали пластиковые. На завтрак — теплая овсянка на воде, чай без сахара, два куска белого хлеба, в такой же пластиковой посуде. Уилсон проглатывает еду, не ощущая вкуса. Это почти утоляет голод. Он привык питаться не так — его утренняя еда плотная и сытная. К новой диете придется привыкнуть. Посуду и приборы мужчина моет — они ещё могут пригодиться. Еще через несколько часов к нему заскакивает Фокс. Она беспрепятственно открывает шлюз камеры и залетает внутрь. Уилсон в этот момент сидит на бетонном изваянии кровати, откинув голову назад, замерев в собственных мыслях. — Как ты, солнце? — тихо, почти шёпотом говорит она, когда мужчина опускает голову, переводя на девушку взгляд черных глаз. Бывший ученый улыбается: — Похуже, чем ты. Фокс отвечает на его тонкую улыбку своей, широкой, и рукой тянется под черную меченую куртку: — Я принесла тебе чипсов. — она вытаскивает из-под бока хрустящую круглобокую пачку начос — Объектам их нельзя, но мы же никому не скажем, правда? — Это будет сложновато, — Уилсон указывает на работающую камеру, внимательно наблюдавшую за ними с потолка. Девушка смеётся, присаживаясь рядом с ним: — Ну ладно, я получила разрешение. — С чего такая доброта? — Уилсон забирает чипсы, открывая пачку единственной нездоровой еды, к которой его тянуло. — Моральная поддержка. Мы же не хотим, чтобы ты тут повесился — Фокс нарочито безразлично пожимает руками — Комитет по этике настоял. — Будто мне есть, на чем вешаться — хихикает мужчина, протягивая девушке кукурузные треугольнички. — Ну вот, видишь, все для твоего блага! — Фокс отмахивается от чипсов — Выдадут тебе простыни, только привезут — и сразу. Комитет по этике настоял! — она вскидывает вверх большой палец, пытаясь оставаться серьёзной. Затем они оба заливаются звонким смехом. — Вот уж… Не такой уж он и бесполезный, как оказывается! — Уилсон смахивает с глаз выступившие слезы. От всего этого неосознанного веселья становится намного легче, и мужчина расслабленно откидывается на поверхность стены, на секунду жмурясь. Фокс улавливает его настроение, наклоняется ближе: — Слушай, насчёт всей этой ситуации с объектом… — девушка заминается — Может все-таки расскажешь мне правду? — шепчет она совсем рядом с лицом мужчины. Уилсон косится на нее, пережевывая кукурузные пластины, патокой растекающиеся по языку. Лицо девушки выражает предельную сосредоточенность и легкое непонятное волнение. Заметив его пристальный взгляд, Фокс неловко улыбается. Уилсон молчит несколько секунд. Ну конечно. Допрос. Несмотря на теплые чувства к своей подруге он прекрасно знает одну вещь — работа для нее важнее друзей. По крайней мере, стоит на одной плоскости с ними. Также прекрасно он знает ещё кое-что — в его, как и во всех камерах, установлена прослушка. — А я и не врал — как ни в чем не бывало говорит он. — Уилсон… — Я серьёзно — мужчина отставляет чипсы — Понятия не имею, что случилось с рукой. Если он начал врать — будет делать это до конца. Хуже или лучше ему не станет ни от вранья, ни от правды. — Этот объект… Вы с ним…? — Не имеем ничего общего. — Вот как — девушка отодвигается от него — значит Фонду повезло с таким преданным работником. Она улыбается ему. — Угу — Уилсон закидывает в рот еще пару кукурузных треугольничков. Девушка вздыхает, откидываясь к стене. — Как ты тут? — Более менее. Скучно у вас. Думаю попросить книги или что-то типа того. — Ох, думаю тебе выдадут. Они замолкают. Сидят рядом, вслушиваясь в дыхание друг друга, и наступившую тишину нарушает лишь хруст вредного лакомства. — Ладушки! — Фокс хлопает в ладоши — Мне уже пора бежать. Она вскакивает с холодного бетона и отряхивается — Не грусти тут! Обещаю, что ещё заскочу к тебе, солнце. Она раскидывает руки в стороны и он принимает ее объятья. — Спасибо. Девушка ещё раз оборачивается около двери. Подмигивает и выбегает из его камеры. Шипит защитный шлюз. Уилсон снова остается один. Без часов обходиться невыносимо. Визитов нет до самого обеда, и все время до него мужчина проводит прокрастинируя. Ему снова приносят еду — такую же безвкусную, как и с утра. Уилсон также набивается едой, также какого-то черта моет посуду и складывает ее рядом с утренней. Вечером ужин такой же пресный, а посуда после него такая же чистая и стоит рядом с остальной. Ближе к ночи (предполагаемой ночи) Уилсон идёт к настенному интеркому — белье ему все ещё не принесли. Он щелкает на выпуклую металлическую кнопку: — Извините, — динамик тихо шипит в ответ — Могу я получить постельные принадлежности? С половину минуты ждет ответа. Стоит в тишине, прислушиваясь к тихому шипению. — Ваша заявка одобрена. — басовый голос на той стороне аппарата безэмоционально тороторит в ответ — Ожидается поставка соответствующих принадлежностей. Связь отключается. В уши врезается ушедшая на несколько минут тишина. Уилсон морщится от этой тишины, и устало бредет к кровати. Сон долго не идет. Все пустые мысли уже передуманы вдоль и поперек. Из-за этого мужчине приходится выдумать ещё больше бессмысленных мыслей и передумать их. Черная тишина камеры тихо шепчет в ответ его невысказанных слов. Чёрный невидимый дым кружит вокруг спящего человека. Утро второго дня проходит без падений. Уилсон не сразу находит в себе силы вставать. Стекает с кровати на пол, присаживаясь на холодный пол и потягиваясь. День течет медленным сплошным потоком. Фонд слишком занят отловом и перевозом сбежавших по его вине тварей, бюрократическими разборками и выплатами, чтобы обращать внимание на его тихое присутствие. Ближе к вечеру приносят простыни. Белые и тонкие, несущие дешевым мылом и пылью. Холодные настолько же, насколько и железобетон. Без одеяла, впрочем, в камере не холодно. Белая подушка, мягкая, с лезущими перьями. Уилсон заворачивается в обилие ткани, носом утыкается в свернутую у стены подушку. Становится теплее, но он все равно несколько часов ворочится без возможности уснуть. На следующий день он просто не встаёт с кровати. Вина ли этому бессмысленность бытия, или же все дело в так редко свойственной ему лени — до самого обеда мужчина лежит в своем коконе простыней, пооубодурствуя, не обращая внимание ни на завтрак, ни на поздний обед, оставленный ему заботливым персоналом. Ест он сразу двумя порциями — утренней и обеденной, за оба приема пищи. Уилсон набивает желудок до предела, почти до тошноты, и опять заваливается спать без сновидений, пропуская бессмысленные часы пустого раздумья, болезненого и столь плохо влияющего на текущее состояние. Следующие несколько дней сводятся ко сну, чередующимся с едой. Мужчина настолько привыкает к состоянию полусна, что не сразу замечает, как хлопает дверь в его камеру. Нудный шум откуда-то слева не выводит его из личной комы. Он даже не может определить источник монотонного возмущенного бормотания. Шум становится громче, нарастает, начинает раздражать. Уилсон ворочится, пытаясь сильнее завернуться в кокон, продолжить свое пустое существование без мыслей. -… Персиваль Хиггсбери! — почти у самого уха. Мужчина подскакивает на месте, щурится на человека рядом с ним. — Подъем! — ещё один возникает в поле зрения сонного пленника. Агент держит в руках обручи наручников — Приказано доставить в лабораторию. Уилсон встает, скидывая с себя белую ткань, чуть качаясь от резкого скачка. Кладет руки за спину, покорно позволяя человеку в военной форме защелкнуть стальные дуги на запястьях. Слабый толчок в спину — его ведут в лабораторию. Опять мелькают перед мужчиной железные двери. Кабинеты инженерно-технической службы, администрация, двери медицинской службы, далее — тех. лаборатории. Уилсон хмыкает. Этот комплекс не предназначен для постоянного содержания SCP-объектов. Он предполагал это, и все же… зачем тогда его тащат в лаборатории? Дверь открывается автоматически, со знакомым металлическим шипением, стоит только им остановиться около неё. Уилсона заводят в просторное светлое помещение. Он окидывает открывшееся пространство беглым взглядом — глаза режет яркий белый свет ламп, отражающийся от алюминиевой белесой обивки стен. Железные столы, лозой тянущиеся вдоль стен, несколько таких же стульев, настенные ящички с замочными скважинами, вероятно запертые на ключ. Железный стул посреди комнаты, больше напоминающий электрический. Вкрученный в пол строительными болтами, совершенно не вписывающийся в обстановку лаборатории. — Садись — еще один толчок в спину. Уилсон садится. Браслеты наручников разъединяют, двое перехватывают его руки, придавливая их к широким подлокотникам металлического кресла. Щелкают задвижки — запястья мужчины накрепко приковывают к ручкам стула. Агенты уходят. Уилсон замирает на кресле, уставившись в точку перед собой. «Это не больно. Со мной не проводят такие эксперименты.» Мужчина вздрагивает. А будут ли проводить с ним? Уилсон дергает скрепленными руками. Тихо звякает от толчка металл. Он не хочет признавать это, но ему страшно. Уилсон вертит головой, пытаясь успокоиться. Он осматривает помещение внимательнее. Продолгие столы блестят пустотой, не считая самого крайнего, с разложенными на них чертежами. Настенные часы с серым ободом, отсчитывающие тягучие секунды. На верхушке навесных ящичков стоят несколько измерительных приборов, стаканчик с простыми карандашами. Техническая лаборатория, видимо здесь занимаются проектированием. Кресло явно притащили откуда-то еще, это ясно, вопрос в том, что ещё притащили вместе с ним. Сзади мужчины шипит автоматическая дверь. Уилсон пытается увидеть пришедших, выгибает шею насколько позволяют скрепленные руки, однако это оказывается ненужным. Мимо него, прямо к протяженным столам, проходит ученый, за которым хвостиком бежит лаборант. — Вы уже здесь. Отлично. — научный работник останавливается около Уилсона, пристально рассматривая его сквозь толстостекляные очки. Его лицо скрыто врачебной белой маской, а блеск прозрачного стекла придает образу некий зловещий профессионализм. Оторвав от него разбирающий на части взгляд, учёный кивает лаборанту, все это время стоявшему рядом. Он срывается с места, подтаскивая к креслу пластмассовый стол, притаившийся в углу комнаты. Мужчина выдвигает стул, железными ножками протаскивая его по полу с громким продолгим скрипом, придвигает его к пластмассовому столу и садится напротив Уилсона. Лаборант уходит в снежную комнату. — Как вы себя чувствуете? — Уилсон морщится. Чертово обращение «вы» режет слух, звучит как насмешка. Глупое правило тона, неужели нельзя обойтись без него? — Нормально. — Что же… — ученый откашливается — К сожалению, сейчас у нас нет оборудования для полноценного определения аномалий, но все же Фонд хочет увидеть ваши возможности. Вы готовы к сотрудничеству? — Разумеется. — Отлично — работник встает, направляясь к настенному ящику. — Вы знаете, что у вашего объекта были довольно… интересные способности. Вы замечали их у себя? — Нет. — Что же… — он ставит перед мужчиной небольшие разноцветные кубики. Их грани переливаются в свете лам магическим железным блеском. — Попробуйте сдвинуть их. Уилсон переводит взгляд на кубики, вглядывается в них, наклоняет голову на бок. Это должно работать как телекинез? — Как? — он заминается — Что я должен делать? — SCP-4087 говорил, что для этого нужна концентрация — ученый кладет на край стола резиновый мячик. — Не обращайте внимание, пока он нам не нужен. Уилсон переключает внимание обратно на яркие квадратики. Он выбирает один, сиреневый, пытается сконцентрироваться на одном предмете. Смотрит на него долго, до затуманивания взгляда, когда все вещи в комнате приобретают расплывчатые очертания, а разбросанные кубики кажутся разноцветным драже. Уилсон смаргивает, пробует снова. Задерживает дыхание, будто это может помочь. Ученый смотрит на его попытки с молчаливой сосредоточенностью, иногда кидая короткие взгляды на серые часы. Время тянется чуть медленнее обычного. От пристальных односторонних гляделок у Уилсона болит голова. Взор начинает расплываться снова, и мужчина моргает. — Я не могу. — Вы уверены? — учёный вновь смотрит на часы. Уилсон повторяет его действие. 11:48 — почти полдень. — Да. Работник сгребает цветное драже вместе и отодвигает на край стола. Подхватывает сероватый мячик, перекидывает его из руки в руку. Уилсон смотрит на простое действие завороженно, бездумно следя за плавным движением. — Возможно, с движением получится лучше. Попробуйте оставить. — учёный роняет мяч на стол, и тот отскакивает от него с глухим тихим звуком. Падает обратно через несколько секунд и вновь отскакивает вверх. — Зачем мы это делаем? — Уилсон кивает головой, вторя прыжкам мяча. — Фонду надо узнать, насколько вы владеете появившейся аномалией. Это очень важно, так как у нас сейчас нет возможности привезти и подключить приборы. — Ясно. Мяч теряет скорость, останавливаясь после череды прыжков. Тогда работник подбрасывает его снова. Прыжки продолжается до новой остановки, за которой следует новое подбрасывание. На быстром объекте сконцентрироваться невозможно, и Уилсон просто следит за уменьшающейся траекторией. Ученый следит за его «попытками», подперев голову рукой. Каждый, он сконцентрировался сильнее, чем сам подопытный. Они просто сидят под глухие звуки отскока, глазея на серое скачущее пятно. — Неважно. — работник ловит мяч, кидает его к кубикам, добавляя разноцветной массе цвета. Уилсон дергается, выходя из почти медитативного состояния. — А сейчас я обязан расспросить вас о произошедшем взрыве. Мужчина вздыхает. Новые допросы. Неужели они все ещё думают, что смогут выбить из него что-то поверх сказанного? — Скажите, как вел себя объект накануне взрыва? Было ли в его поведении что-либо необычное? Уилсон на секунду замирает. Поведение накануне взрыва. Они считают, что поломку устроил Уильям? А мог ли это быть он? Мужчина сомневаться — он уже думал об этом и искренне считает, что объект сказал бы ему о своих планах, как сказал о намереньях побега. — Нет. — Вы уверены? Ничего не припоминаете? — Нет, объект вел себя совершенно обычно — Уилсону так хочется спросить: «А что с ним? Где он сейчас? Получилось ли у него сбежать?», но он не настолько глуп, а потому молчит. Ученый хмыкает. — Видно, вы не настроены на диалог. Вас можно понять, и все же… — Мне просто нечего добавить — мужчина перебивает ученого. Он замолкает, через секунду задавая все тот же вопрос: — Совершенно нечего? — Да. — А что насчёт того, что вы рассказывали на допросе, несколько дней назад? Вы уверены — он выделяет это слово голосом — что больше ничего не можете рассказать нам? — Нет. — ему нечего. Менять свою изначальную версию он не собирается даже под дулом пистолета. — Хорошо. Это хорошо. — ученый задумывается, будто вспоминает что-то. — Ей, Джеймс! Лаборант выглядывает из-за боковой двери, через секунду вновь скрываясь в комнате. Возвращается с прозрачной запечатанной коробочкой в руках. Ученый выхватывает прозрачный пузырек, крутит его в руках, ложит на стол. — Ты забыл шприц и спирт. — Ох — он опять убегаешь в смежное помещение. Уилсон глядит на мутную дрожащую жидкость за стеклом. Цвет, форма, фасовка — все это кажется таким знакомым. — Вот. — парень ставит на стол бутыль медицинского спирта, а рядом — небольшой шприц без делений. Такой, какой используют для… Мужчина на секунду задыхается. … для амнезиака! Работник переводит на него взгляд. Кажется, Уилсон побелел. — Не бойтесь, мистер Хиггсбери — учёный взбалтывает колбочку — Это не больно. Уилсон дергает головой, сбрасывая с себя мимолетные оковы паники. Берет себя в руки, пытается определить тип амнезиака. Всего их четыре: A, B, C, D. Он читал о каждом из них в инструкции, в тонкой книжонке с бумажным переплетом, с черным названием на всю обложку. Книжке, что дают каждому агенту Фонда и которой с ним так мило поделилась Фокс. Уилсон вспоминает всю информацию, умещенную на два десятка страниц. В виде инъекций выпускается только типы A, С и D. Тип В он может исключить. Тип A используется для удаления недавних воспоминаний — от тридцати минут до двух суток. Это не имеет никакого смысла. Его он тоже вычеркивает. Остается лишь амнезиак типа C и D. Первый используется для стирания воспоминаний за длительный период времени, второй же… уничтожает все. Ученый взбалтывает колбу, отрывает защитный колпачок шприца. Что хотят удалить? Что нужно уничтожить? Какие воспоминания мешают Фонду? О Уильяме? О прошедшем месяце? Какой смысл, чем это поможет? Неужто лучше полное отсутствие понятия о том, почему его рука взбеленилась чернотой, чем возможное содействие с объектом? Бред, это полный бред. Нечего стирать, нечего удалять, все это бессмысленно! Ученый протирает спиртом запечатанное горлышко колбы. — Это тип D. Так ведь? — О, вы очень наблюдательны. — работник переводит на него взгляд. — Работали с таким? Уилсон отрицательно качает головой. — Не волнуйтесь. Вам станет легче после вакцинации. Легче. Не то слово. Уилсон делает глубокий вдох. Тип D Полное стирание не только памяти, но и личности. Необратимый эффект. От него останется лишь пустая дышащая оболочка. Ученый открывает запечатанную бутыль. Нет Нет-нет-нет, все не может закончится так! Только не так, лучше бы его уничтожили, расстреляли как предателя, скормили объекту, лучше бы он умер там, под завалом, все что угодно, но не так. Он не может представить свое пустое безмозглое тело, бродящие в стенах комплекса. Тысячу раз он представлял свою смерть, особенно когда попал в Фонд, гадая, как выпадет карта судьбы. Возможно, ему вскроют брюхо, и он будет умирать от потери крови, медленно, оставляя себе время прокрутить всю жизнь перед глазами. Подобное было под сводом каменных обломков, где он так бессмысленно цеплялся за жизнь, надеясь на спасение. Знал бы он, как повернется его судьба, сам бы вскрыл себе вены об острый обломок. Уилсон жмурится, дышит глубже. Черт возьми, он должен что-то сделать! Что угодно, хоть как-нибудь, просто чтобы не сидеть сложа руки, чтобы перед условной смертью он знал, что сопротивлялся. Мужчина дергает скованными руками, дышит сквозь стиснутые зубы, не позволяя себе заглатывать воздух крупными глотками. Ученый замечает его слабые трепыхания, на секунду останавливаясь и делает пол, меньше, шага назад, будто желая отойти чуть подальше. Но остаётся на месте. Уилсон утыкает взгляд в одну точку, на несколько секунд выпадая из реальности. Прощаться с собой невероятно сложно. Сейчас, когда его голова не затуманена мутным туманом кровопотери, а сознание не разрывается от шума галлюцинаций, когда он невероятно чётко осознает происходящие, все кажется таким реальным, таким правильным, будто последовательным, будто закономерным. Все его жизнь складывается в одну общую цепочку, конец которой был предрешен с самого начала. Быстрым фильмом сменяют друг друга события — детство, школа, университет, первая работа, первое увольнение, десятки увольнений, и последнее, несостоявшееся лишь по вине Фонда. С его привычкой затыкаться во все возможные дыры удивительно, как его всего этого не произошло раньше. Интересно, как потечет его жизнь после? Наверняка он не вспомнит об этой мысли, никогда не задумается о том, как попал в четыре серые стены, закрытые на замок титановой дверью. Возможно Фокс будет навещать его первое время, а возможно не захочет видеть пустоту, оставшуюся от проблемного ученого. Будет ли она скучать по нему? По их долгих разговоров по интернету, по его шуткам, неудачным, но от которых она все равно смеялась? По тому, как она посылала ему шоколадки на работу? По его невыносимому характеру? А его семья? Скоро ли они заметит его исчезновения? Тогда ли, когда через несколько недель не придет сестре закономерное СМС с короткой фразой «Как вы там?», или тогда, когда через месяц не перечисляется на банковскую карту ровно половина его зарплаты? Или когда в почтовый ящик упадет расписка о его смерти? Она придет от имени Princeton Plasma Physics, где он официально «работает». Интересно, что там напишут? Несчастный случай, как и тысячам других работников? А Уильям? Интересно, вспомнит ли он о страностриженном длиновязом ученом? А не забыл ли он о нем за это время? Он оставил после себя кучу пустоты: пустых чувств, пустых воспоминаний, пустых знаний. Так долго шел в пустоту, отмахиваясь от всех, но только не от себя, лишь для того, чтобы раствориться в ней. Нет. Все не закончится так. Он наплодил слишком много ошибок, слишком напортачил, перевел слишком много вещей чтобы сейчас исчезать из-за очередной своей глупости. Слишком много провалов, слишком много отрицания, все это составляет его жизненный путь, все это составляет его самого. Он все сломал, сломает еще больше, и будет наслаждаться процессом своего разрушения! Умножит ошибки на три, на четыре, на тысячу чисел, ведь это то, что получается у него лучше всего. Уничтожит сам себя, но не позволит сделать этого другим! Самоуверенно? Да, черт возьми! Потому что всю его жизнь можно описать этими словами. Уилсон смаргивает, возвращается в реальность. Снова возникает перед глазами белый пластиковый стол, бутыль медицинского спирта, шприц в руках ученого с толстостеклянными очками. Маленькая колбочка с мутной жидкостью, стоящая в нескольких сантиметров от него. Такая близкая, такая хрупкая. Работник смачивает в спирте откуда-то взявшуюся ватку. Уилсон не заметил, как он уходил за ней. — Готовы? — он заходит сбоку, становится рядом с мужчиной. — Нет. — Это у всех так. Не волнуйтесь — он отворачивает рукав на левой руке. Холодная ватка касается предплечья. Уилсон морщится. Прозрачное стекло блестит белотой, отражая яркий свет ламп. Белая муть дрожит внутри пузырька, мерцает вслед за тонкой оболочкой. Уилсон всматривается в нее, глазами проводит по круглым граням. Ощущает на пальцах призрачный холод. — Секунду — ученый берет ее в руки, аккуратно держит на весу, второй беря шприц. Дрожит потревоженная жидкость, вибрирует, и кажется, мужчина дрожит и вибрирует с ней. Грани нагреваются от пальцев, передают тепло мерцающей пустотой жидкости. Тонкая игла прокалывает крышечку, опускается до самого дна. Мерцание перетекает в брюхо шприца. Дрожит, дрожит, как и само стекло, трещат по швам тонкие грани, Уилсон слышит треск, несуществующий треск стекла. Такой громкий, такой реальный, звук беспощадного разрушения. Холодное стекло трещит, вторя воображаемому. Холодное стекло разлетается в руках ученого подобно лопающимося воздушному шарику. Тонкие осколки режут тонкие белые перчатки, мутная жидкость разлетается вокруг, выплескивается на белый плассмасовый стол. Уилсон выпадает из стойкого оцепенения, вглядываясь в стеклянный блеск осколков, в трясущуюся жидкость на столе, в тресущегося человека, отскачившего на три метра назад. Стекло очков блестит стеклянным страхом. Его тащат в камеру трое. Они вооружены серьёзные, чем прошлые. Кажется именно с таким оружием ходили охранники Уильяма. Уилсон и моргнуть не успеет, как его мозги окажутся на гладкой серой стенке. Именно поэтому он не сопротивляется, даже не думает. Умирать пока не входит в его планы. Его толкают в спину, заставляя идти быстрее. Ствол оружия направлен точно в затылок. Мелькают двери, стены, люди. Его вталкивают в камеру. Уилсон останавливается. Его руки скреплены перед собой, наспех, не заведенные за спину. Он ждет, когда агент расстегнет наручники. За спиной шуршит расстегиваемая куртка. Мужчина поворачивает голову в бок, щурится. В полутемном помещении он прекрасно видит, как в руках агента что-то блестит. — Что это? — он пытается говорить спокойно и мирно. Все здесь, по какой-то причине, очень нервные. — Это для вашего же блага — в руках агента стальной, как и наручники, ошейник с электронной прослойкой. Уилсон замечает его краем глаза, резко разворачиваясь, держа агента в поле зрения. Пятится назад — не по наслышке знает, что могут такие ошейники — сам тестировал. Одно сильное нажатие — и он покроется хрустящей корочкой. Вдыхает глубже. Агент наступает, медленно и осторожно, держа одну руку над оружием. Двое других направляют на него прицел. Стоит ли вступать в конфликт? Он явно уступает в силе и количестве. И все же подчинение неприемлемо — неизвестно, есть ли у них еще ампула амнизиака, но даже если и нет, они привезут ещё одну, две, сколько потребуется, но в следующий раз Фонд предпримет более серьёзные меры безопасности. Без разницы, что делать, главное — оттянуть следующий поход в лабораторию до того самого момента, как появится идея. Сопротивление не поможет, но вполне может создать иллюзию контроля. — Я не одену это — спокойно и твёрдо. Именно так, как нужно. — Это для вашего же блага — повторяет агент, наступая на мужчину. — Успокойтесь. Уилсон замирает, быстро прикидывая варианты. Пытаться увернуться или убежать бесполезно, как и все остальное, но только это покажет трусость, что особенно вредно сейчас. Агент находится почти вплотную, хватает Уилсона за здоровую руку, притягивает ближе. План так и не приходит в голову, но он действует и без плана — отталкивается от пола ногами, плечом ударив в грудь охранника, выворачиваясь из хватки. Двое других дергаются, собираясь на помощь, но почти сразу останавливаются — слабому горе ученому не под силу тягаться с натренировааным солдатом. Он сразу оправляется от удара, перехватывает мужчину поперек тела, зажимает голову рукой, до боли закидывая её назад. — Помоги — он кивает агенту, и тот подбегает, выхватывая ошейник. Уилсон мечется в хватке, но он слишком слаб, да и скрепленные руки не помогают делу. Устройство почти фиксируется на его шее, когда мужчина делает последний отчаянный рывок. Агент кричит оглушительно громко и падает на пол камеры. Уилсон отскакивает, смотрит на истекающие дергающееся тело, на стремительно растущее кровавое пятно, на испачканную чужой краснотой красную робу, на которой кровь почти не видна. Тьма раскроила плечо охранника через защиту, острым лезвием прорезая его до мяса, возможно, до самой кости. Клубится вокруг черный воздух, плотный и густой, нарастающей с каждым беспокойным вздохом. Отпрянувший от раненого товарища агент вздергивает оружие вверх, повторяя движения за третьим, стоящим у дверей камеры. Уилсон отходит назад от распластавшегося воющего тела. Убьют ли его за эту провинность? Насколько он ценен как объект? Гремит первый выстрел. За ним ещё и ещё один. Двенадцатый калибр пробивает худое тело насквозь. Резкие вспышки боли поражают голову, мысли плывут красной пеленой. Как забавно было бы умереть так, прямо сейчас — раненый человек теряет сознание. *** Боль пронзает тело. Мужчина воет, дергается, пытается вновь провалиться в сон. Холод сводит мышцы. За секунду возвращается чувствительность — колют заледеневшие пальцы, ноет грудь, немеют ноги. Уилсон с трудом поднимается с пола. Сидит, рукой опираясь на холодный, покрытый красной коркой пол. В комнате темно, и глаза мужчины долго привыкают к чужой темноте. Уилсон поднимается, шатается на непослушных ногах. В глазах темнеет, но он находит силы не сесть обратно. Становится полегче, мужчина хромает к кровати. Падает на простыни. Ободы стальных наручников вырезаются в раненую грудь. Уилсон переворачивается на спину, поднимает скованные руки вверх, над собой, всматриваясь в округлые грани стали. Он все ещё в наручниках. Они плотно смыкают руки в запястьях, не позволяя развести их более чем на несколько сантиметров. Очень неудобно. От них нужно избавиться. Уилсон приваливается к стене. Вновь начинает ныть раны, сдавливая тело поперек невидимой рукой. На робе чернеют дырки от пуль, а ткань застыла от впитавшейся крови. Мужчина выворачивает руки настолько, насколько это вообще возможно, задирает робу под подбородок. Ведет рукой вниз по своей груди, задевая пальцами следы пуль, затянутые темной дымкой. Его Тьма лечит Уилсона. Без нее он бы уже был мертв. Руки тянутся к шее, проводят по толстому металлу ошейника. Уничтожат ли его, если он продолжит так себя вести? Уилсон смеётся, нервно, надрывно, губы против воли расползаются в широкой улыбке. Запрокидывает голову назад, стукаясь об стену и замирая. Ему нужно что сделать. Решение Фонда было очевидно с самого начала — им не нужен нервный неуравновешенный недо-ученый, лишь его оболочка с аномалией. О чём он вообще думал, надеясь на милость? Он не получит ее и никогда бы не получил. Нужно что-то решать, пока они не приняли новой попытки стереть его память. Он спрыгивает с кровати, чуть пошатываясь. Ходит по кругу, под отсвет подмигивающей с потолка камеры. Наручники сковывают движения, тянут уставшее тело к полу. Попытки снять или разъединить их ни к чему не приведут, он и не пытается. Своими силами он их никогда не снимет… … а чужими? У него получилось расколоть колбу. Но она была стеклянной. Мог ли Уильям разламывать металл? А что еще важнее, сможет ли он? Уилсон пытается — садится и сверлит из взглядом на протяжении получаса. Плюется, пытаясь снова. Это утомляет и он сдаётся. Откидывается на кровать и думает. Но не может придумать ничего сносного. *** Невидимые часы отсчитывают тягучие минуты. Уилсон почти слышит их стук. Он сидит неподвижно уже час, уставясь на блестящую потолочную камеру. Она тихо мигает ему зелёным огоньком. «Ни камер, ни записывающих устройств. Мы пробовали ставить, да только бесполезно — отрубает он их. Прости.» А сможет ли он? С наручниками не вышло. Но камера не наручники — сломать ее не должно быть сложно. Блеклый свет ламп давно не разгоняет тягучую темноту. Концентрация не помогает. Уилсон плюется и отрывается от созерцания камеры. Он делает что-то не так. Он видел, как Уильям пользуется тьмой всего раз и это было…болезненно. И все же. Уилсон протягивает раскрытые руки к камере. Замирает и концентрируется. Сжимает кулаки. Стеклянный глаз камеры трещит и искрится. Перестает подмигивает зеленым глазком. Остаётся избавиться от наручников и ошейника. Главное — от ошейника. *** У него получается. Ошейник искрится из своих последних электронных сил и отключается. Больше не работает, но остаётся висеть на шее каменным грузом. Снять его не выходит, о после нескольких десятков попыток Уилсон перестает стараться. *** Теперь на двери блестят две глубокие вмятины. Уилсон постарался. Тьма билась в двери полночи, а результат остался плачевным. Это бесполезно. Он ничего не может сделать. *** Он сидит в холодной камере почти два дня, и все это время никто не пытается зайти к нему. За все это время в голову не пришло не единой стоящей мысли. Он пытается спать, но это выходит отвратительно. Пытка бодрствованием — вот и все, что остаётся. *** Все эти два дня он не ел. Уилсон настойчиво игнорирует чувство голода, но не знает, сколько еще протянет на воде из-под крана — спасибо хотя бы за то, что ее не отключили. Кормить его явно не собираются — либо это наказание за поломку оборудования, либо к нему просто боятся пускать персонал. Ничего. С его лежачим образом времяпрепровождения он почти не страдает от недостатка пищи. Почти. *** Дверь в камеру скрипит до невозможности громко. Уилсон даже не поднимает головы. Напрягаются расслабленные мышцы, легкие втягивают чуть больше воздуха, чем обычно. Носочки ног касаются пола, готовясь к рывку вперёд. Он имеет мало понятия, что будет делать, если получится выбраться из камеры, хотя бы потому, что шанс этого минимален, но примерный план уже составлен. Он делает последний глубокий вдох. — Как ты, солнце? — тихо и боязливо. Бывший ученый не отвечает, выдыхая и расслабляясь. — Уилсон? Я, эм, — девушка запинается — могу подойти. — На кого я похож больше, Фокс? На убийцу или психопата? — тихо смеётся мужчина, поднимая на нее взгляд. Девушка вздрагивает, вслушиваясь в слабый глухой смех, рассматривая улыбающегося человека. Хоть и неосознанно, но она боится, сама не зная чего. Возможно того, что несколько дней назад он разрубил человеку плечо. Уилсон указывает на место рядом с собой. Девушка мнется, подходит, боком садясь на вырученный в пол стул. — Как знаешь. Фокс молчит, отводя глаза в сторону. — Как себя чувствуешь? — улыбается она, пытаясь начать непринужденную беседу. Получается у нее не очень. — Отлично. По мне видно. Девушка натянуто смеётся: — Это отлично. Она замолкает. Они несколько секунд сидят в тишине. Уилсон выжидающе смотрит на Фокс, и под его взглядом девушка чувствует себя неуютно. — Знаешь, — вновь неуверенно начинает она — Я купила тебе «451 по Фаренгейту». Ты же хотел прочитать ее? Девушка ждет ответа, которого не следует. — Я… эм, заявка еще рассматривается, но, думаю, ее скоро выдадут. — Это очень мило с твоей стороны. Разговор снова сводится на нет. Уилсон не знает, почему именно — по тому ли, что сейчас считает лишней эту пустую болтовню или же потому, что прекрасно знает, зачем Фокс впустили в его камеру. — Ты все ещё в этих наручниках? — Да. Не знаешь, как их можно снять? Девушка качает головой: — У начальника охраны есть ключи, но мне их не дали. Думают, ты уже избавился от них. — Меня явно переоценивают — фыркает мужчина, замолкая. В сером сумраке камеры молчание становится осязательным, давит на двух людей тяжелой пеленой. — Ты же знаешь, зачем я здесь, не так ли? — вздыхает Фокс, наконец переходя к делу. — Камеры? Я не собираюсь вновь включать их. — говорит Уилсон, и уголки его губ против воли начинают ползти вверх. В темноте это полуулыбка выглядит жутко. — Не только камеры. Записывающие устройства тоже. — Тоже нет. — Уилсон… Я понимаю, тебе страшно, но это не повод препираться. Если ты продолжишь в том же духе, все станет только хуже. Ты и сам это знаешь! Мужчина кривится, складывая руки на груди. — Тебе лучше сотрудничать. Это не твои попытки добраться до засекреченной информации — на этот раз все серьёзно. Мне не хочется говорить тебе это, но… Ты ничего не можешь сделать. Ничего. — И что с этого? — шипит Уилсон, запрокидывая голову назад — Лучшее умереть по собственному согласию, чем по их принуждению? Не вижу разницы. — Да что с тобой! — возмущается Фокс, вскидывая руки вверх — Умирать он собрался! Мирных объектов держат в хороших условиях, при сотрудничестве наделяют привилегиями и так далее и так далее. Ты и так все свое время уделял работе, что изменится теперь? Постарайтесь унять свое самолюбие хоть на секунду и подумай! — Они хотели вколоть мне амнезиак. — В твоей голове тысячи вещей, ты не умрешь, потеряв пару сотен. — Типа D. Фокс замолкает, пытаясь найти слова. — Мне жаль. Они молчат. Мерцают беловатые потолочные лампы и в камере становится темнее. — Что сделали с 4087? — Его не нашли. — В каком смысле не нашли? — Его не нашли ни под обломками, ни около, нигде. Все объекты, находившиеся в комплексе, найдены, кроме него. Поиски все ещё идут. — Ясно. — И ещё. — она молчит Уилсон опускает голову, смотря на нее. — Что? — Если его не найдут, то есть шанс, что твой рассказ примут за правду. Фонд считает, что он мог погибнуть под завалами и это, — она указывает на правую руку, — перешло к тебе. Как вирус. Труп не нашли, но он мог сгореть. — Примут за правду — мужчина усмехается — То есть ты не веришь мне? Девушка улыбается, отводя взгляд: — Очень смешно. — и чуть погодя — Вы с ним? — Подружились. Девушка кивает и они вновь замолкают. Следующие несколько минут двое сидят в прохладной тишине. Она становится легче от высказанных слов, больше не гнетет их. — Ты ничего не сможешь сделать. — шепчет она. — И что с этого? — Уилсон повторяет неотвеченный вопрос. — Ничего. Попробуй смириться. Станет легче. — Легче! Будто я хочу, чтобы мне стало легче! — Как знаешь. — девушка встает, по привычке отряхивая одежду. — Если тебе все же сотрут память — она идет к двери, останавливаясь около нее — я буду приходить к тебе. Расскажу, каким идиотом ты был в «прошлой жизни». — Спасибо — смеётся Уилсон, провожая ее взглядом. Скрежечет железная дверь. Уилсон остается в одиночестве. *** В камере нет часов, но он уверен, что сейчас глубокая ночь. Уилсон закрывает глаза, пытаясь заснуть, но вместо этого погружается в водоворот своих мыслей. Время течёт медленнее обычного. Холодная тишина режет уши. Уилсон кутается в простыни, садится и замирает в позе йога, сложив ноги под себя. Он сидит и слушает, и чувствует окружающие его железобетонные стены. Это похоже на медитацию, за тем исключением, что Уилсон никогда не умел этого. Это похоже на сон, за тем исключением, что Уилсон не может уснуть. Он слушает слишком долго, слышит тысячи оттенков тишины, смешанных с собственным оглушительным дыханием, вдыхает густую горькую тьму, сидит в темноте с закрытыми глазами. Кажется, проходит несколько часов. Воздух становится гуще, темнее, более вязким и осязаемым. Запахи становятся блеклыми на фоне общей горечи камеры, дыхание становится тише и глубже. Слишком резко в прохладное спокойствие звуков и запахов вмешиваются другие — лёгкий запах ветра, терпкий запах земли и свежий запах воздуха. Тяжёлый запах города и сигаретного дыма, запах улицы и дешевых бинтов. Тихий звук чужого спокойного дыхания. Мужчина замирает, готовясь к разрушению толстой завесы тишины. — Как ты себя чувствуешь, приятель? Уилсон морщится от резкого звука чужого голоса. Он несколько секунд продолжает сидеть с закрытыми глазами, молча опустив голову, прежде чем перевести взгляд на дверь, где во всеобщей темноте темнел высокий тонкий силует. — Ты долго. — Прости. — силуэт подходит ближе, отрисовываясь красками в черноте. — Мне нужно было время для того, чтобы пробраться сюда. Как провел время здесь? Уильям улыбается, останавливаясь в нескольких шагах от бетонного возвышения кровати. Уилсон молчит, не отвечая на глупую шутку, измеряя взглядом фигуру в мешковатой одежде. Видеть Уильяма в обычном городском наряде непривычно. Он молчит и, сам не зная, почему, задаёт вопрос, на который сам знает ответ: — Зачем ты заразил меня? — Ох, только не говори, что обиделся на меня. Уилсон хмыкает, на несколько секунд прикрывает глаза. — Я спасал тебе жизнь, и я думал, что ты понял это. — Я понял. Не обращай внимания. Уильям молчит. Садится на край кровати рядом с Уилсоном, сгинаясь и подпирая голову рукой: — В чем дело? — Я не знаю. — Минутная депрессия? — хмыкает мужчина, доставая из кармана джинс пачку сигарет. Щелкает в темноте яркий сполох огня, по комнате тянется узкая полоска дыма. — Как мне жить дальше? Куда я пойду? Что буду делать? Мне нигде нет места. У меня больше ничего нет. Ни-че-го. — А у тебя что-то было? Уилсон молчит. Уильям протягивает ему новую сигарету, от которой мужчина отмахивается. — Что-то было — Ученый задумывается. Хочет найти вещи, по которым он действительно скучает. И находит всего три — Фокс, книги и… Уильям. Он рад его видеть, что уж говорить. — Я могу показать тебе мир, Уилсон, прекрасный мир, не похожий на дымный Лондон и темные закоулки комплекса. Ты хочешь увидеть его? Уилсон смотрит на его задымленную худую фигуру, на вытянутое лицо, возможно, для того, чтобы понять, не шутит ли мужчина. — Я буду скучать по Фокс. — говорит он после небольшой заминки. — Кто знает — Уильям откидывается назад, затягиваясь — Может ещё свидитесь с ней. Что скажешь? По тёмной камере тянется туманный сигаретный дым. Он заволакивает комнату подобно тягачей образовавшейся тишине. Мужчина всматривается в рисунок серого дыма, думает непозволительно долгие пятнадцать секунд.