Холодно

Весь эфир он сидит, как на иголках. Отшучивается и старается не смотреть на девушку, сидящую по правую руку от него. Безразлично или стыдно? На утреннем прогоне они снова поругались, и он послал к чёрту её вместе с её самостоятельностью. Устал терпеть её изнуряющие диеты, устал смотреть, как она натягивает улыбку каждый раз, когда хочется задохнуться в собственных слезах. Он хотел дать заботу. Приобнять за хрупкие плечи и укрыть, чтобы не было так холодно. Но услышал решительное «нет». И вспыхнул, словно спичка. И он сгорает в ней, ведь она — его кислород. Кричит, не давая возможности ей хоть как-то оправдать себя. А она и не хочет. Его острые слова впиваются под кожу, и она с сожалением понимает — «минус один друг. Которых и так немного». Впервые видит его таким — подавленным и сумасшедшим, понимает, что он себя не контролирует и старается не воспринимать слова всерьёз. Чтобы не было слишком больно. Всё, что ему остается — кричать. Несколько часов, чтобы выплеснуть всё, что накопилось за это время. Весь гул огромного павильона превратился в тишину под натиском его голоса. Она молчит и смотрит прямо в глаза, и он ненавидит себя в этот момент. Любит. Любит так, как не любил никогда. До мурашек по коже. Знает, что сейчас делает ей еще больнее, и не в силах совладать с эмоциями отчаянно бьёт кулаком об стену. По гримерной проходит глухая вибрация, и ей становится страшно. Он видит, как подкашиваются её ноги, но она устояла. Сильная, как всегда. Это то, что он ненавидел в ней. Единственное, что он ненавидел. Кароль не понимает. Либо воцарилась тишина, либо она, действительно, ничего не слышит. Ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Страшно. Её тело мгновенно покрывается мурашками, и становится холодно. — Выйди, — почти шёпотом. Слышит свой предательски неуверенный тон и тут же собирается. — Мне надо готовиться к эфиру. Из последних сил выжимает из себя слова и обессиленно садится на диван, дрожащей рукой поправляет волосы, убирая прядь за ухо. Он впервые видит её слабость, но только потому что она не разрешила себе рухнуть при нём на пол. Она чувствует холод каждой клеточкой своего тела, но ей душно. Кашляет и учащённо дышит в попытке наполнить легкие необходимым воздухом. Он смотрит на неё, и становится страшно. На секунду она снова его малышка. Он видит и чувствует, как ей холодно. То ли от открытого окна, то ли от сказанных слов. Вглядывается в бледное лицо, опускает взгляд на изящные руки, тонкие длинные пальцы, которые сжимаются в кулак от боли. Видит выступающие вены и ощущает панику внутри. — Тина, — практически кричит, но она будто не слышит. — Тебе нехорошо? Видит, как она нервно сглатывает подступающий к горлу ком. Она открывает глаза, стискивает зубы, чтобы не расплакаться, и у нее получается. Поднимает взгляд и, замечая страх в его глазах, вновь обессиленно опускает голову. — Давай я позову кого-нибудь, — голос предательски дрожит. — Тина? — Потапенко, выйди! — надрывно кричит и стучит ладонью по подлокотнику. — Уйди. Последние слова на выдохе. С трудом. — С тобой нельзя «как лучше», Кароль. У тебя всё получается в одиночку, — бросает, не подумав. — Прости, снова забыл про твою самостоятельность. Стук хлопнувшей двери, как финальный аккорд. Он не помнит, как вернулся в свою гримерку и как разгромил её к чертям. Не помнит, каким трёхэтажным матом одарил каждого, кто пытался узнать «какого хрена тут происходит?» Не помнит, как собрался к эфиру и, услышав по громкой связи просьбу всем явиться на площадку, вышел из гримерной. Но помнит, как столкнулся в коридоре с ней, красивой и статной, в белом платье, обнажающем хрупкие плечи. Золотистые волосы, убранные в хвост, и лишь одна прядь волос, чуть прикрывающая усталый взгляд. Помнит, как, встретившись с ней взглядом, сделал пару шагов назад и демонстративно скрылся за дверью своей гримерной. И только потом узнал, какой ошибкой это стало. Помнит, как взволнованный Юрий без стука ворвался к нему за пять минут до эфира. «Тина упала и порвала связки» — его слова, словно в тумане. Весь эфир он тихо ненавидит Вакарчука, который подскакивает каждый раз, когда его Кароль поднимается на сцену. Весь эфир он тихо ненавидит Дорна, подрывающегося каждый раз, когда его Кароль спускается со сцены. Ненавидит их. И себя, вальяжно сидящего в кресле и строящего из себя равнодушного подонка. Он чувствует, как ей больно, и, стиснув зубы, смотрит на неё во время её выступления с участницами. «Вiра, Надiя, Любов». Он впервые пропускает текст мимо ушей и сосредотачивается на ней, не сводя с неё пристальный взгляд, как будто помогая удержать равновесие на одной ноге. И она смотрит на него. Держится за его взгляд, как за спасительную соломинку. Песня заканчивается, и он отворачивается, когда она спускается. Холод между их креслами. Оба чувствуют напряжение в воздухе, и он не может дождаться конца этого чертового эфира. Он запутался в собственных чувствах и эмоциях. Любит. Хочет чувствовать её рядом каждую секунду. Хочет согреть. Спрятать от холода. Но. Гордость. Хватит. Он ждал долго. Терпел. А теперь отпускает, чтобы она попробовала без него. Даёт ей ту независимость, самостоятельность. Свободу. Проверяет её. Игра на прочность. Но вот стоит ли игра свеч? — Мы вышли из прямого эфира, съёмки окончены, всем спасибо, — голос режиссёра, и Потапенко, наконец-то, выдыхает. Подходит к ней раньше, чем вокруг неё успеет собраться толпа. Спокойное и невозмутимое выражение её лица выбивает его из колеи, и он не может подобрать нужных слов. Опускает взгляд и видит повреждённую ногу с сильно выраженной отёчностью. Он ужасается при виде сине-фиолетового цвета кожи, и она, замечая это, непринуждённо одергивает подол платья. При её попытке встать он мгновенно реагирует и придерживает её за локоть. На секунду оба замирают от неожиданного касания и тут же встречаются глазами. Он срывается и летит в небесно-синюю бездну её глаз, отчаянно пытаясь подобрать слова. Но она избавляет его от этого. — Отойди, — шепчет, вырывает локоть и, не устояв, медленно опускается в кресло. — Потап, отойди. И её «Потап» режет больнее лезвия. Несколько секунд, и вокруг них крутятся обеспокоенный Вакарчук, Орлов и чуть ли не вся команда «Голоса». Шум, который он уже не слышит. «Отойди» эхом отдается в голове и бешено пульсирует в висках. И он отходит. Отворачивается, когда её медленно ведут до гримёрной. Выходит покурить и больше в павильон не возвращается. Как будто ему плевать, что у неё с ногой. Как будто ему всё равно, как она доберётся домой. Как будто ему безразлично, что у неё на душе. Как будто ему нет дела до неё. Как будто.

***

Паша на руках вносит её в дом и заботливо опускает на кровать на первом этаже. Не обращая внимания на уговоры Тины, самостоятельно топит камин, чтобы ей было не холодно. Сидит с ней ещё полтора часа в абсолютной тишине, боясь оставить её одну в таком состоянии. Только в третьем часу ночи поддавшись просьбам Кароль, уезжает отдыхать, предварительно оставляя у кровати всё, что ей может понадобиться. — Чтобы мой босс не прыгала на одной ноге по лестницам, — тревожная улыбка Орлова, которая выдаёт его опасения. Опасения, что Кароль соберётся геройствовать. — Тин, это серьёзно! Отлежись хотя бы пару дней, или отменю все эти репетиции нахрен! — почти кричит, но, взглянув на измученную девушку, быстро осекается. — Вода — здесь, телефон я принёс. А, кстати, я тут у тебя что-то нашёл, я в этом не разбираюсь, но думаю, косметику этим можно смыть. Так, книга твоя здесь, ноутбук тоже, — Орлов оглядывается, пытаясь ничего не забыть. — А, ну и конверт принёс. Еле нашёл, держи. Видит, как она меняется в лице и решает оставить её одну. Целует в щёку, поправляет одеяло и спешит удалиться. Кароль дожидается, когда закроется входная дверь и медленно открывает конверт, из которого одну за одной достаёт фотографии. На которых Он и Она. Проводит дрожащей рукой по счастливым лицам, смотрящим с фото, и холодная слеза медленно скатывается по щеке. Дальше — всё, как в тумане. Помнит лишь прорвавшиеся рыдания, истерику, граничащую с припадком. Она совершенно не понимает, в какой момент сон взял над ней верх. Дотянувшись до телефона, замечает семь пропущенных: несколько от Паши, так, Катя, Юра, Вакарчук и... И всё. Он не звонил. Знала, что не позвонит. Плевать. В конце концов, она хотела свободы. Проживёт без него. В одиночку. Она выиграет игру на прочность. Звонок. На секунду сердце останавливается. — Да, Паш, привет, — расстроенная улыбка. — Всё в порядке. Да, лежу. — Точно? — подозрительный тон в динамике. — Давай я приеду. Я твоим филиппинцам тебя не доверяю. — Не надо приезжать, чего придумал то! А про моих филиппинцев, я бы попросила! Я таких больше не найду, — голос девушки немного оживился, и Орлов облегченно выдыхает. — Спасибо, тебе пришлось вчера со мной повозиться. Прости. — Малышка, о чём речь? Не бери в голову, — улыбается. — Отдыхай. И если что, обязательно звони. Блокирует телефон и небрежно бросает на кровать, устеленную фотографиями. Касается одной из них и к горлу подступает ком. В груди болезненно закололо, и ей хочется кричать. Бежать, не оглядываясь, долго и без передышки, лишь бы, наконец, остаться один на один с собой. Чтобы вокруг ни души. Чтобы никто не слышал её истошный крик. Крик до хрипоты. Хочется упасть на землю, холодную и сырую, биться об нее испачканными ладонями и раздирать её ногтями. Кароль хочет забыть. Как будто они всегда были просто друзьями и не чувствовали ничего большего. Забыть каждое его слово, которыми он так неосторожно разбрасывался вчера. И пришло время взять себя в руки. Как будто не было и нет. Как будто ей нет дела до него. Как будто. Смотрит на фото, и мгновенно становится холодно. Бросает усталый взгляд на угасающее пламя в камине, присаживается на край кровати и зовёт филиппинцев. Безответно. С сожалением констатирует — занимаются садом. Не в силах наступить на ноющую от боли ногу в очередной раз понимает, что оказалась в ловушке одиночества. Натягивает на плечи одеяло и перебирает холодными пальцами фотографии. Опять. Здесь — вдвоём в его гримерке в перерыве между съёмками. В огонь. Здесь — у него на коленях, прижавшись к его груди. Первый прямой эфир пятого сезона. В огонь. На этой — на дне Рождения его сына. Он с охапкой шаров, а она рядом, прильнув к его плечу. В огонь. А здесь — закулисье после концерта. Встретил её с букетом роз. В огонь. Одна за одной фотографии догорают, превращаясь в пепел. Она с болью смотрит на кладбище воспоминаний. Пламя разгорается с новой силой. Смотрит и леденеет изнутри. На душе холодно. Но это только на душе. А в доме снова тепло.