Ab ovo

Шалтай-Болтай Сидел на стене. «Она — героиня», — загадочно отвечает Майор на расспросы. — «Конец начала и начало конца». Проходит немало времени, прежде чем Док раскрывает тайну личности Девы, но её имена и прижизненные деяния Дока волнуют мало. В изъеденной разложением плоти он видит лицо прекраснее лица любой из живых женщин. Руки его непрофессионально подрагивают, когда он решается приступить к манипуляциям с драгоценными останками. Наипервейшая забота — сохранить их, сохранить чудом пронесённую сквозь жизнь и человечность искру сущности Короля нежити. И в этом деле Доку не помощник ни убивающий ткани формалин, ни иссушающие бальзамы Древнего Египта. Док заворачивает свою Деву в тонкие льняные холсты. Пропитывающие их масла тиса, стража адских врат, и кипариса, позволяющего разговаривать с мёртвыми, заглушают запах разложения. Док бережно оборачивает беленую ткань вокруг каждого пальца с отросшими в посмертии ногтями, собственноручно сдобряет плоть Девы свежей кровью и грудным молоком; свастикой закручивает противусолонь изящные члены и замыкает круг рун, останавливая неумолимый распад. Шалтай-Болтай Свалился во сне. Дева никогда не отвечает на нервно льющиеся потоком слова Дока, и он знает, что ему лишь мерещится шелест чужого дыхания, когда они остаются в ночной лаборатории наедине. В присутствии Девы тишина приобретает особую гулкость, будто за её спиной широко распахнута дверь. Но никто в дверь не является, мёртвая утроба бесплодна, а груди не сочатся молоком. Улыбка Девы загадочнее и холоднее Джоконды. Она — богиня, но богиня древнего инертного хаоса, с которой Доку приходится вступить в сражение, расчленить на тысячу частей и раздуть в каждой тлеющую искру вечной жизни. Он познаёт непорочную Деву и в то же время ни на миг не забывает, что нельзя познать природу целого, разъяв его на части. Вся королевская конница, Вся королевская рать Не может Шалтая, Не может Болтая, Шалтая-Болтая, Болтая-Шалтая, Шалтая-Болтая собрать! Высвобожденная из оков заклятия Кромвеля вся конница, вся рать Короля нежити растекается по улицам. Бурный, очищающий поток поглощает равно и немногих чудом выживших лондонцев, и крестоносцев с безумным огнём фанатизма в глазах, и детищей Девы, не узнавая преобразованную многократной перегонкой собственную силу. Наблюдая за гибелью своих созданий с отчаянием демиурга, не сумевшего превзойти идеал, и одновременно с благоговейным восхищением, Док невольно задаётся вопросом. Когда Алукард соберёт в себе все тысячу частей Мины Харкер, поперхнётся последней, роковой, удастся ли ему воссоединить в себе и хотя бы на миг узреть героиню, которая снова навлекла на него гибель?