Уже привычно.

Солнце катится прямиком к черту по серому питерскому небосводу – здесь тускло, только редкие лезвия солнечных лучей рассекают полумрак, а еще как-то слишком медленно, и Давыдову не нравится, потому что приходится вечно одергивать себя. Несмотря на крупное окно, обои темные – все, как любит Юля – а потолки тянутся вверх сталинской высотой, и в прозрачной тени видны лишь фрагменты обстановки, да струящийся сигаретный дым, смешивающийся с воздухом где-то выше. В этот раз комната хороша – лучше, чем в прошлый, и кровать не пытается развалиться прямо под ними. Хованская неплохо позаботилась о конфиденциальности. Длинные пальцы, ладонь с выпирающим переплетением вен на тыльной стороне, отчего-то противоречиво тонкое запястье, плавно переходящее вдоль лучевой кости в пухлое предплечье – светлое и мягкое наощупь. Илья следит за движениями рук краем глаза, лениво приподняв веки – энергия вся давным-давно утоплена в томной лености. Темную точку родинки на бледной коже, контрастно выделяющуюся, непроизвольно хочется, потянувшись, стереть, и, наверное, он вполне мог бы это сделать, если бы мог приложить сейчас хоть немного усилий для смены позы. – Мой Бог! Король! – Юля прерывается на грудной смех, так и не успев добавить привычное междометие «блять». – Не ты ли душу оживишь, не ты ли ей откроешь тайны? Не ты ли песни окрылишь, что… Пальцы проходятся мозолистыми – от гитарных струн – подушечками по самой грани бородки, поднимаются к губам, отталкивая зажатый фильтр сигареты – та едва не падает, сыплется пепел на смятые простыни – и Мэд раздраженно морщится. Не нужно даже напрягать извилины – все Блок, все он, затрахавший еще со школьной скамьи – и Илья за запястье перехватывает все-таки чужую руку, чтобы отстранить. – Завали. Не для этой хуйни я семь часов трясся в ебучем экспрессе. – А для какой тогда? – ее голос урчит низкими нотками, и проскакивающие шипящие почти незаметны. Не видя ее саму, можно даже при желании легко представить на ее месте стройную мулатку, длинноногую, аккуратную и на порядок более сексуальную – профессиональная привычка, все никак не сходящая. – Для шастанья по хуевеньким хостелам с клопами и прочей ебаниной? – Не совсем. Для секс-марафона, – Илья даже не задумывается над ответом, лишь прервавшись на очередную затяжку. – А нахуй ты мне еще нужна? Хованская опять смеется – будто задыхается, вновь срываясь на привычные интонации, напрочь руша выстроившуюся томную эротичность – и поднимается пятерней вновь на копну отросших за последние месяцы волос Давыдова. Машинально она поправляет челку, перебирает локоны – совсем бездумно, как когда-то давно – а когда смаргивает, выныривая из какой-то прострации за глотком задмыленного воздуха, складывает губы в ухмылку. – «Вьювер дискрэшн ис эдвайсд», – шепеляво тянет Юля, принимая сидячее положение. Не задерживаясь в одной позе, она подползает к краю широкой кровати – такой хватило бы и на троих – и поднимается, ступая по остывшему паркету босыми ногами. Движение одно, длинное, будто без конца и края, и в него вплавляются другие походу, и проскользнувшей на мгновение грацией, наверное, можно даже полюбоваться при большом желании и еще большей любви. – Всем привет, дамы и господа. – С вами Илья Мэддисон и Юлия Хованская, – лениво, словно делая одолжение подхватывает Илья, переводя взгляд на обволакиваемую тусклым светом фигуру Хованской. Рыхлое тело, тяжелые бедра, круглые, покатые плечи – она все равно не стесняется наготы, когда тянется к занавескам, чтобы закрыть ровно половину окна, обрубив косой поток естественного освещения. В своей неидеальности она смахивает на Венеру – тоже рыжую, тоже такую разбухшую, разве только что с более длинной мочалкой непослушных кудрей – но мысль не задерживается в голове, выдыхаясь вместе с очередной порцией дыма. Илья не привык делать комплименты – пусть даже только мысленно, да и вообще сравнивать обычную жирную телку с древнегреческой – или римской? А хуй их разберет – богиней – какой-то зашквар, так что нахуй вообще надо. Он уже давно не школьник-сыч, в конце концов. Хованская усмехается, расправляет плечи, подтягивается, подняв руки вверх, словно огромная пушистая кошка – красуется, выставляя все собственные недостатки с показательной демонстративностью. Ей – перед ним, насмешливым Мэдом – можно, и кинопленкой оттягивается время на три-четыре-пять лет назад. Скачут стрелки на циферблате непрактичных настенных часов, и на мгновение Давыдову почти кажется, что сейчас она подхватит очки с подоконника, обернется, оглядывая комнату в поисках нелепой футболки с белой пони и мимолетом поинтересуется, когда, Илюх, ты приедешь в следующий раз, а то я бы сама приехала, но, бля, ты знаешь, я ненавижу эту ебучую Москву. Темные обои с каким-то скупым узором медленно оборачиваются однотонными желтыми, покрывающими стены кособокой общаги, а это ленивое утро словно опять все, что есть у них двоих, не считая сумки вещей и пары купюр в кошельке – никто не сможет отнять. Но Юля не оборачивается, а останавливается у окна, чтобы открыть форточку. В руках ее Давыдов только сейчас замечает зажигалку и пачку своих сигарет. – Ты говорила, что куришь только сигары, – ему не жалко – было бы, что жалеть – но приебаться – святое. – Как Уинстон, бля, Черчилль, ага, – Хованская замолкает, прикуривая, и облокачивается бедром о подоконник. – До сих пор палишь мои видео, колись. Я говорила про них, когда меня заставили бросить пиво. – Мечтай больше. Меня на стриме попросили, – затянувшись, Мэддисон выпускает в воздух дым, эфемерным разваливающимся в воздухе шаром вывалившийся из-за грани тонких губ. – Разве что еще «Мамку» видел. Только сейчас Юля поворачивается, и даже сквозь упавшую на ее лицо тень заметна улыбка. Она почти сидит на подоконнике, и хочется поддеть – на языке вертится привычное «не сломай, смотри» – но они оба знают, насколько на самом деле ей плевать. – И как? – Неплохо. Но ты все равно все проебешь, если не уже. Юля смеется, запрокинув немного назад голову, выставив на обзор шею со вторым – или это уже третий? – подбородком, и Илья лениво переводит взгляд, отгоняя вставшие перед глазами образы. Раньше – тогда, когда денег было мало, а волосы Хованской были ярче, непослушнее и торчали во все стороны, он любил целовать ее шею, удобно схватив за бедро, а она любила в это время ржать, подставляя еще и плечо, и от ее хохота под губами дрожало выставленное горло – почти можно было поверить в ее беззащитность и хрупкость. – Ты хорошо меня знаешь, – Юля цокает языком, и иллюзия разрушается окончательно. Мэд не выдерживает, морщится – слишком много призраков прошлого на один-единственный день – и решает не отвечать, докуривая свою сигарету, но тишина никогда не смущала ни одного из них, так что Юля все равно добавляет, игнорируя очевидное нежелание продолжать диалог. – А самое важное помнишь, Илюх? – Что? – Мэд приподнимает бровь вопросительно, замечая что-то изменившееся во взгляде Хованской – тоже ностальгирует и смотрит, смотрит, смотрит, запоминает, потому что следующая встреча произойдет дьявол знает когда, и сейчас ей нужно, как губке, впитать в себя как можно больше. – Я почти люблю тебя, – и щерится с этой свой старой улыбкой, прямиком из четырнадцатого года. Так просто – Илья жмет плечами, мол, любишь, ну и люби. Раньше они не перекидывались слащавыми фразами, да и без признания как-то обошлись – даже не знали, как именно друг к другу относятся, даже не пытались узнать. Друзья с привилегиями, инцестные брат с сестрой, любовники – это никогда и не имело значения, в принципе, и Юля могла лезть, липнуть, глупо хихикать и постоянно отвлекать, но не выдавливать признаний - трезвой. Пьяной же она вываливала их только так, названивая и забрасывая кривыми смс, но они почему-то совсем об этом не говорили, хотя стоило бы, наверное. А сейчас уже нельзя, сейчас у Ильи Ксюша, работа, все вроде как наладилось – по-хорошему, и вот эти встречи все попадают под категорию «запрещено», но на это всегда закрывались глаза – и будут закрываться, на сколько хватит терпения. И Юля сейчас сморозила хуйню, но она в принципе любит трепаться, и это можно списать на шутку или что угодно еще, однако… да нахрен. – Только «почти», – Мэд щурит глаза. Хованская опять смеется. – Короля не надо любить, короля надо почитать. Для любви у него есть королева, – она стряхивает пепел, улыбаясь. – А я ведь лучше, я десница. – Ну подсоска, да, я даже не сомневался. Каждому королю нужны подсосы. – Ваше величество, вы ахуели. Пройдите-ка нахуй. Усмехнувшись расслабленно, Илья, расщедрившись на несколько смешков, тушит окурок о спинку кровати. Юля наблюдает, почесывая родинку на плече ладонью с зажатой сигаретой, и ойкает, когда случайно на ее кожу падает пепел – больше для проформы, чем от настоящей боли. Внутри что-то застарелое продолжает рубцеваться.