Следы укусов

 — Ребята, думаю, Тодороки — вампир, — говорит Изуку. Он хватается за ручку швабры, едва не разливая мыльную воду по лоснящемуся от жира полу. Повторяет, когда Киришима смаргивает сон и растирает затуманенные глаза, задремав за прилавком. Повторяет, когда Урарака выпроваживает последнего их вечернего клиента с широкой-широкой улыбкой, и её лицо вытягивается от облегчения, когда они пробираются к позвякивающей входной двери. Никто ему не отвечает, пока адреналин не утихает в телах и не приходит время вечернего безделья, а цвета в небе не отгорают свои последние минуты — ало-золотой встречается с голубовато-фиолетовым — и не уступают дорогу тёмному индиго.  — А разве он не был феей-русалкой месяц назад? Из-за глаз. И волос. Но в основном из-за глаз, — говорит Киришима, появляясь из глубин складского помещения, вооружённый кухонным полотенцем и брызгалкой. Уголки его рта приподнимаются в насмешливой ухмылке, и в изгибе губ Изуку читает, что Киришима на такое не купится.  — Окей, хорошо, признаюсь, та мысль была очень глупой, но в этот раз вы должны мне поверить! — настаивает Изуку. Он надеется, что настойчивость в его голосе убедит их хоть на один процент. Но нет, Изуку есть Изуку; его талант убеждения всё ещё покоится около чёртового нуля. И вот пример: Урарака медленно кивает, и из груди у неё рвётся кашляющее хихиканье. Кашляющее хихиканье, чтоб вы понимали.  — Это потому что он нечеловечески шикарен? — говорит Урарака, и Киришима задумчиво вздыхает. Изуку раздражённо топает ногой.  — Ладно, ладно! — он вскидывает руку, пытаясь не слишком задумываться о будто вырезанном из алмаза профиле Тодороки, — но причина не в этом. Типа, вы хоть раз видели его греющегося на солнышке? А рядом с зеркалом?  — Знаешь, он, скорее всего, просто поздняя пташка, — говорит Урарака, ставя локти на прилавок. Она трёт пальцами грязное пятнышко на кассе. Кетчуп, судя по его внешнему виду. — И ему не нужно зеркало, чтобы напоминать, как он красив. У него для этого есть ты. Колокольчик на входной двери звякает, и входит Потрёпанный Парень Номер Один — их постоянный клиент. И первый из тех, кто приходит ночью. Он всё ещё одет в горчичного цвета футболку с прошлого раза: Киришима пробивает его заказ и успевает обменяться с парнем парой-тройкой тупых шуток, прежде чем они снова возвращается к теме возможного вампиризма Тодороки. В этот раз речь заходит про бледную кожу и супер-дорогущий антураж. И мерседес-бенс — нет, не серебрянный, чёрный, да, с тонированными стёклами-  — Чувак, ты смотрел Сумерки? — говорит Киришима, пока Изуку пересчитывает продукты в холодильнике, — или, на худой конец, какой-нибудь из этих вампирских фильмов, где вампиры с фантастически позёрскими машинами беспокоятся о посещении старшей школы, встречаются с несовершеннолетними и выглядят как модели Живанши? Урарака смеётся.  — Киришима, это сюжет буквально каждого фильма про вампиров. Колокольчики опять звенят, когда Изуку выдаёт:  — Ребята, послушайте, я знаю, что Тодороки очень, очень привлекательный, но мы отвлеклись, я не к этому- И в этот момент за его спиной раздаётся «Мидория» до смерти знакомым резким, низким голосом, и ох, блядь, это Тодороки. Изуку взвизгивает, роняя упаковку, которую держал в руках. Та ударяет ему углом по пальцам, и Изуку взвизгивает снова, прыгая на одной ноге. Он слышит, как Киришима громко вскрикивает, видя его неудачу, и бросается в его сторону. Урарака следует за ним и Изуку кажется, что сейчас, возможно, идеальный момент, чтобы провалиться под землю.

***

К счастью, такое может случиться только раз. Из минусов — то, что случившееся всё осложнило в десятки раз. Это как вторая часть Троллей, получившаяся в кучу раз хуже. Изуку думает, что больше не сможет взглянуть Тодороки в глаза: честно говоря, нет шансов, что при этом он не захочет умереть от смущения. Изуку утешается только тем, что Тодороки не начал над ним потешаться или избегать его. На самом деле, Тодороки кучу раз упоминал Изуку — не меньше, чем по имени и не как «тот парень, мой одноклассник, я как-то подслушал, как он болтал про засосы, спрятанные следы укусов и про причины, по которым я всегда ношу водолазки с высоким горлом» — но менее неловкой ситуацию это не делает, и Изуку пытается не мозолить Тодороки глаза, когда тот начинает действовать.  — Думаешь, я его раздражаю и он просто подыскивает момент, чтобы мне об этом сообщить? — жалобно говорит Изуку, пока у них десятиминутный перерыв, избегая того факта, что выглядит несколько депрессивно, сидя тут среди коробок и вертя в руках концы своего глупого фартука. Шаркая красными кедами по полу. Урарака в его положение не входит — как и Киришима.  — Ты серьёзно, Деку-кун? — спрашивает она несколько недоверчиво, будто знает какую-то неизвестную Деку шутку. Бакуго выбирает именно этот момент, чтобы высказаться, с пыхтением вытаскивая из хранилища груду ящиков.  — Тупой задрот как всегда тупит, — хмыкает он, напрягая от усилия руки, и Изуку не рискует уточнять, что тот имеет в виду.

***

Ладно, это ямочки. Всё это время виноваты были ямочки. Изуку должен, должен был припомнить момент, когда руки Тодороки обвились вокруг его талии не дали Изуку сверзиться со стремянки в его первый же день на работе. Честное слово, должен же быть какой-то рекорд по количеству первых впечатлений, которые человек умудряется испортить? Изуку, кажется, только что его побил.  — Именно! — радостно говорит Киришима: сухость в голосе Изуку до него не доходит, — вот почему он продолжает возвращаться. Чувак, у тебя милое личико. Отличное тело. Все говорят, что внешность — не всё, но мы ведь всего лишь люди. Так что твой внешний вид? Я бы оценил на твёрдые тридцать процентов. Изуку бросает взгляд на сидящего за столиком Тодороки, начиная потихоньку впадать в паранойю. Нет никаких признаков, что Тодороки вообще знает, что они двое разговаривают. Ни напряжения, ни ожесточения. Одно только великолепное спокойствие, идеально-нейтральная тишина, будто за столом один из тех мраморных бюстов, что стоят в холле у Ииды в особняке. Может, это фишка богатых детей. Или-  — Осторожно, он может тебя услышать, — говорит Изуку, надеясь, что его крайне не впечатляющий, предупреждающий взгляд хоть раз сработает. Конечно, он не срабатывает, потому что Изуку это Изуку. Раздаётся вздох и следом — недоверчивый смешок. — Да ладно, мы снова возвращаемся к этой теме? — Киришима изображает что-то в воздухе — ужасная попытка повторить жесты из магии вуду, — ладно, окей, он — вампир. И что с того? Двадцать первый век на дворе, никто больше никого не сжигает на кострах и не садит на кол. Послушай, в тебя почти влюбился. Вглядись в его глаза! — он машет руками, будто раздвигает невидимые шторы, и в этот момент Тодороки, перевернув страницу, зевает и пару раз сонно моргает. — Это глаза мужчины на охоте. Ты — причина, по которой он здесь. Изуку ковыряет заусеницу на большом пальце.  — Угу, он хочет моей крови. Слышал, что первая группа действительно популярна среди нежити в это время года. Усмешка Киришимы ширится и растягивает рот в широкой ухмылке. Не обещающей ничего хорошего.  — Хм, лично я думаю, что ты не о той жидкости говоришь, ну да ладно, — говорит он, и потом раздаётся грохот — Изуку случайно опрокидывает всю башенку из пластиковых ложечек. Бакуго очень, очень злобно орёт.  — Да что, блядь, с тобой не так, Деку?! Минуту спустя Урарака отправляет Мидорию вытереть соду с двенадцатого столика — прямо напротив столика Тодороки, и Изуку остаётся только надеяться, что краснота на его лице каким-то чудом сошла на не такой яркий розовый. Или на какой-нибудь ещё оттенок, который можно списать на стресс, а не унижение, нет-нет, что вы такое говорите?

***

Никто в здравом уме не выберет «Жаждущего Джо» в выходную ночь, пока в их городе существуют места получше. Конечно, у них есть молочные коктейли — на самом деле, это единственная вещь, на которой они выезжают — но в остальном… ничего. Управляющий — настоящая задница. Луковые кольца — полный отстой. Обслуживание держится на уровне из-за Урараки и Киришимы за прилавком, но если это не их смена… Изуку всегда сочувствует людям, которым приходится сталкиваться с Бакуго. Особенно если тот уже на последнем издыхании. И боже, их название. Название. Оно, без сомнения, самый большой сигнал об опасности; звучит как кусок с описания кассетного порно времён девяностых. Ну серьёзно, Жаждущий Джо? («Жаждущий Джо в попытках опуститься на дно*» — Ухмыльнулся как-то забежавший к ним Каминари, и Изуку странно на него посмотрел). Поэтому причина, по которой Тодороки выбирает их среди кучи других мест — самая главная тайна мира. Да, Изуку слышал все эти: «Тодороки запал на тебя, Мидория, Тодороки думает, что ты милый» — но как бы Изуку ни хотелось в это верить, такого быть не может. Для начала потому, что Тодороки явно не в его лиге. Если у некоторых людей есть что-то одно; абсурдная красота или богатство, или ещё что-нибудь — то Тодороки собрал супер-комбо. Всё сразу. И одну вещь Изуку успел уяснить ещё застряв в старомодной позёрской школе — такие как он с Тодороки в половине случаев не уживаются. И хоть это и правда, что атмосфера в Юэй отличается — ради всего святого, они поддерживают учащихся с их желанием поработать в розничной торговле — такие чувства не загасить за один миг. Ладно, если начистоту, Изуку оправдывается: на самом деле, никого в Юэй это не волнует. Весь школьный год Тодороки предпочитал носить вещи вроде пижамы в дни, когда форма отменялась и пользовался любой возможностью нацепить треники и что-нибудь сверху, если за этим не стояла угроза наказания. Конечно, треники были от Гуччи или от чего-то вроде, но всё-таки — почти пижама. Плюс Изуку дружит с Иидой. Он дружит с Яойорозу, и они — одни из самых приятных людей, что он знал. Так что вот она, правда: у Мидории Изуку, возможно (а возможно и нет) есть крошечная влюблённость в Тодороки Шото. В него и его безупречные глаза, безупречный голос, в его идеальное, идеальное лицо-  — Причина, почему Тодороки — вампир, — читает вслух Урарака, пока Изуку жалобно пялится на свой блокнот, — номер пять: у него безумно пугающий отец, вероятно, со связями в КГБ-  — Номер шесть: он богат, так что то время, что не слоняется по Парижу, может проводить каникулы в Трансильвании или в Швейцарии или где-нибудь ещё, где живут его родственники, — раздражающе скрипит Киришима, держа список так, чтобы Мидория до него не добрался.  — Номер семь: это только теория, но что, если все те часы, которые он предположительно проводит в офисе отца, на самом деле — алиби на время проведения вампирских ритуалов? Деку-кун, я начинаю беспокоиться, — говорит Урарака, когда Мидория наконец сцапывает блокнот, — пожалуйста, скажи, что это какая-то очень странная, чудаковатая метафора.  — Это не метафора, — ворчит Изуку, — это правда. П-р-а-в-д-а. Голые факты.  — Думаешь, летняя жара расплавила его мозг? — театрально шепчет Киришима, а потом рядом с ухом Изуку раздаётся резкий свист, и что-то впечатывается в стену чуть ниже полки с фартуками. Банка соды, как выясняется, может выгнуться и под совершенно неестественным углом. Они поворачиваются к Бакуго, обе руки которого оттягивают чистящие средства. Как он вообще сумел что-то швырнуть?  — Если вы, задницы, не поторопитесь, эти сатанинские миньоны заставят вас работать после рабочего дня и не заплатят, — кипит он, уже начиная краснеть от злости, и троица бросает бессмысленную болтовню, возвращаясь к работе.

***

Глаза Тодороки. Изуку бы соврал, сказав, что никогда не зависал в пространстве, разглядывая их. И его причёска: Изуку может вспомнить как минимум двадцать эпизодов, когда ему хотелось провести пальцами по этим прядям, очень мягким на вид, идеально уложенными и спереди, и сзади. А ещё его ладони: длинные, тонкие, они будто созданы для музыкальных инструментов. Для пианино, быть может. Тодороки мог бы учиться в одиночестве играть на нём. И не забудем о руках: уроки дзюдо или… чего угодно творят чудеса с его телом. Изуку знает, что Тодороки тренируется, потому что вроде как такой же: одно время он ходил в спортзал почти каждый день, и сейчас взял паузу. Но это же можно сказать о большинстве его друзей: они много занимаются — ну, хорошо, не прямо каждый день. Юэй производит впечатление центра по контролю здоровья, но посмотрите на них — вкалывают на благо жирных бургеров, которые стоило бы переименовать в «Риск сердечного приступа». Насчёт сердечных приступов: Изуку, кажется, прямо сейчас словит один такой. И самое ужасное, что он не сможет обвинить в этом что-нибудь крутое вроде одержимости. Вместо этого он умирает от чистейшего унижения — явно не та смерть, которую можно пожелать. Например, от экзорцизма? Пожалуйста?  — Ты нарисовал это? — спрашивает Тодороки, поднимая рисунок так, чтобы Изуку было видно. Поясной набросок задумчиво смотрящего в окно Тодороки Шото. Боже, Изуку правда постарался над его лицом, особенно над острой линии челюсти и холодным прищуром глаз. Скулы, надо признать, можно было бы прорисовать поточнее, но-  — Ну, нет? — булькает Изуку, и Тодороки вскидывает бровь, забавляясь.  — Он подписан твоим именем. Он тыкает в угол листа, и да, имя Изуку жирным шрифтом написано рядом с гигантским сердечком.  — Хорошо, д-да, — поправляется Изуку, переживая все стадии ужаса. Его кожа горит, а униформа кажется наждачной бумагой. Он умрёт, ни разу даже не поговорив нормально с Тодороки Шото. Тодороки разглядывает рисунок ещё пару секунд.  — Мне нравится, — говорит он наконец, и его осторожная улыбка кажется Изуку целым солнечным лучом. В буквальном смысле. Тем самым чувством, когда к тебе, замёрзшему, с заледеневшими пальцами, уже начавшему стучать зубами, под кожу с нахальностью бандита с большой дороги забирается озноб — отстойное ощущение, которое проходит, испаряется, стоит ступить на освещённую солнцем землю, и весна будто бы начинается раньше срока — именно так ощущается улыбка Тодороки. Изуку нужно больше таких улыбок.  — Спасибо, — говорит Изуку слабо и тупо, но Тодороки не перестаёт улыбаться. не перестаёт. (Возможно, только возможно, Тодороки — не вампир).

***

Изуку застревает на всю смену только с Бакуго, и через пять минут уже ненавидит этот факт. Доверять Бакуго в общении с людьми нельзя, и Изуку берёт на себя роль кассира. По сути — просто занимается всем, что требует разговоров и взаимодействия с людьми, потому что Бакуго в этом ужасен.  — Каччан, прошу, прекрати пялиться на Харуку-сан, ты её пугаешь, — обеспокоенно шепчет Изуку, и Бакугоу награждает его другим своим печально известным взглядом. К счастью, по шкале Рихтера у него их всего три.  — Я. Не. Пялюсь, — рычит Бакугоу, проталкиваясь мимо Изуку, и тот морщится, потирая задетое плечо, — так что отъебись, Деку. Прикопайся к кому-нибудь ещё.  — Я просто говорю, что делать, — тихо бормочет Изуку, сжимая руки в кулаки. Хорошая новость в том, что смена заканчивается раньше, чем настроение Изуку успевает упасть ещё ниже: в одну секунду они провожают взглядами последнего клиента (много-о-себе-возомнившая-сучка-с-бурито, если пользоваться терминами Бакуго), а в другую уже закрывают магазинчик. Изуку вытаскивает наружу чёрные мешки с мусором, прежде чем они возвращаются домой. Мусорные контейнеры отвратительны как всегда, если не больше, и на тротуарах, залитых водой, полных затянутых радужной плёнкой луж, сверкающих в оранжевом фонарном свете, подскользнуться проще обычного. И с чего это вдруг стало так холодно? Предполагается, что сейчас лето. Это так захватывает внимание Изуку, круговыми движениями растирающего руки и пытающегося прогнать озноб, что он даже не успевает толком уловить миг, когда запутывается в ногах, пока ощущение скорого падения не отзывается внутри: Изуку сталкивается взглядом с парой красивых глаз и — ух ты — чувствует руку на плече и вокруг своего запястья.  — Мидория, — говорит Тодороки. Он окружён ореолом света, волосы слегка растрёпанны от ветра, но всё ещё выглядят безупречно, и сердце Изуку запинается от того, как Тодороки произносит его фамилию. Невероятное тепло его кожи, горячее дыхание рядом с губами Изуку — он может только гадать, почему Тодороки здесь и вау, вблизи он ещё привлекательнее.  — Я, эм, увидел тебя, пока шёл… обратно, — Тодороки склоняет на бок голову, будто различив мысли в голове Изуку. Он помогает ему подняться и убирает руки. — А потом ты споткнулся и… вот, — добавляет он, почёсывая затылок. Неожиданно Изуку прекрасно осознаёт глупые потёртости на своих штанах. И сияющие от идеальности широкие штаны и рубашку Тодороки. И — ох, чёрт. Он чувствует запах: какой-то очень дорогой гель для душа, смешивающийся с одеколоном ещё дороже, и поверх всего этого — что-то холодное, как арктические льды и одновременно обжигающее, что-то вроде осеннего дня. Снаружи зябко, а ты в доме, сидишь около камина, окружённый витающим в воздухе запахом сосновых игл. Холодное дуновение воздуха гладит Изуку по щеке — след от взметнувшийся прядки волос Тодороки; в свете фонаря он кажется совсем неземным. Кажется потусторонним. «Вампир» — услужливо замечает голос в голове Изуку. Точно. Прямо здесь. (Изуку искренне надеется, что Тодороки не умеет читать мысли. Или гипнотизировать людей.)  — Как я понял, ты идёшь домой? — спрашивает Тодороки, и Изуку кивает. Пока он спрашивает себя, есть ли в голове Тодороки какой-то встроенный датчик, или Изуку просто сглупил и случайно выложил все карты, Тодороки говорит,  — Тебя подвезти?  — П-подвезти? — блеет Изууку, и Тодороки поясняет,  — Да, моя машина как раз здесь, — он указывает куда-то в темноту, и Изуку щипает себя за то, что едва не пошёл с Бакуго. Этот момент отпечатывается в памяти Изуку с некоторыми пробелами. Думается, он определённо говорит «да, было бы здорово», и ему кажется, что Тодороки оживляется — но это, наверное, игра света, лунный блик или просто его слишком разыгравшееся воображение. И он, невероятно медленно, садится в машину Тодороки. Восхищается гладкой кожаной обивкой, слушает поп-песенку про любовь, тихо крутящуюся на заднем плане. Рассматривает лицо Тодороки. Время течёт медленно, будто патока; Изуку, цепляясь за машину боковым зрением, перебирается через грязь. Он всё никак не может захлопнуть дверь машины, и Тодороки молча пялится на него: Изуку чувствует, что наступает «говорите сейчас или молчите вечно» момент, поэтому выпаливает:  — Выберемся куда-нибудь вместе? Позже, вспоминая, Изуку кажется, что он просто обрушил бессвязную мешанину слов, но Тодороки удаётся в этом что-то разобрать, и поэтому сейчас десять, а Изуку лежит в кровати, и на руке у него очень знакомым почерком нацарапан ряд цифр. Изуку краснеет с ног до головы.

***

 — Это свидание, это определённо свидание, — визг Урараки перекрывает даже Киришиму с его клацаньем по кассе и выбиванием нужного заказа.  — Глупая штуковина опять зависла, — бормочет он, поднимает взгляд на Изуку и говорит звенящим от восторга голосом, — ну да ладно, поздравляю тебя с любовью всей жизни, чувак! Я знал, что ты наконец его добьешься. Бро, наш малыш замечательно справился! Ты, типа, притворился, что потерял его номер? Это супер-мудрое решение. Аргх, Мидория, ты чёртов умник, — Киришима обменивается с Ураракой сложной системой рукопожатий, которая, как подозревает Изуку, начала создаваться ещё с момента, когда их с Тодороки поставили в пару во время лабораторной по химии. Изуку стонет, предпринимая последнюю попытку убедить в чём-то этих двоих.  — Для справки, я вообще не притворялся, я просто- забыл, — говорит Изуку, уже ненавидя этот день, обещающий стать невыносимым, — и это не свидание, я просто позвал его выбраться куда-нибудь-  — Это синонимы, — Киришима машет рукой, — называй как хочешь, но самое важное тут то, что ты наконец-то повернулся к своей судьбе лицом.  — Не жизнь, а мечта, — соглашается Урарака, — ну, то есть, у тебя любимая работа, — она тычет в переполненную грязной посудой раковину, — друзья, которых ты обожаешь, — Урарака указывает на себя, скалящегося Киришиму и затем на Бакуго, который показывает им средний палец, — и безупречное чувство стиля, — она окидывает Изуку от гнезда волос на голове до самых ног, задержавшись взглядом на обуви. — И, наконец, милый парень, который всё маскируется под вампира.  — Насчёт вампиров, — говорит Изуку, и Киришима весь оборачивается во внимание, держась на всякий случай за край стойки, — да- нет, чёрт, забудьте, это глупо. Тупо, — он ударяет ладонью по лицу. — Я тупой. Раздаётся кашель.  — И ты только сейчас это понял? — лает Бакуго, и Киришима унимает его, хлопая ладонью по плечу.  — О-о, а что если он поведёт тебя к себе? — говорит Урарака, и Изуку её игнорирует.

***

Тодороки не приглашает его к себе, но ведёт Изуку к галерее игровых автоматов возле самого большого магазина с атрибутикой в их районе — по размеру как десять укомплектованных вместе Жаждущих Джо.  — Тебе же нравятся игры и мерч с супергероями, верно? — говорит Тодороки, и Изуку с широко распахнутыми глазами и отвисшей челюстью обозревает открывшуюся перед ним сцену, чувствуя, что прирос к месту, — мне, на самом деле, тоже, и у меня недавно появилось много свободного времени: отец уже два месяца не в городе, и школа как раз кончилась, так что я подумал, что ты, может быть, захочешь пойти со мной, — Тодороки, видя выражение его лица, слегка колеблется. — Но если хочешь куда-нибудь ещё, то ничего, я всё понима-  — Тодороки, — вздрагивает Изуку, и, замотав головой, закрывает ему рот ладонью. ***  — Ну, как всё прошло? — разносится по прихожей монотонный голос Урараки, стоит Изуку снять обувь и втиснуться в гостиную Киришимы. Там он обнаруживает Ииду, Киришиму, Урараку и Джиро, расположившихся вокруг кофейного столика и наблюдающих за стрёмным реалити-шоу; люди в нём всегда принимают глупые решения и неважно, сколько советов профессионалов они получают. Это раздражает, потому что понимание того, что шрифт Comic Sans на самом деле уродливый, комнаты без окон превращают дом в нечто страшное, а цвет фуксии не сочетается с — о, Господи — коричневато-бордовым — должно быть у каждого. Лопается пузырь жвачки. Джиро методично жуёт, а потом говорит:  — Да, как там каникулы двух влюблённых? В обычных обстоятельствах Изуку покраснел бы и начал заикаться, пытаясь обойти как-то эту тему. Но.  — Он повёл меня к игровым автоматам. И в магазин с атрибутикой, — отвечает Изуку потрясённо. Он, должно быть, слишком сильно сжимал лямки своего рюкзака; в пальцах остановилось кровообращение и теперь те безвольно висят. — А потом купил мне журнал из лимитированной коллекции. Тот журнал. Ну вы знаете. В комнате на секунду повисает тишина.  — О, — говорит Киришима, и Иида пялится на него. Урарака и Джиро обмениваются взглядами. Это наверняка кажется смешным посторонним: мальчик встречает другого мальчика. Мальчик идёт с ним развлекаться. Мальчик в шоковом состоянии. Мальчик рассказывает своим друзьям, и друзья мальчика странно на него смотрят. Другими словами — шаблонная история про неудачно законченное свидание и умершие в зародыше отношения. Но если вглядеться получше, то что сразу становится понятным? Что это не тот случай.  — Так ты нашёл соулмейта? — говорит Джиро, морща нос, и Урарака разражается криком.  — Ну, время удалять с моего телефона тот никуда не годный фанфик на сто пятьдесят тысяч слов, с медленным развитием отношений и Бургер кинг! АУ, у нас прямо перед глазами появился реальный случай! — восклицает Киришима, и в груди Изуку разрастается свет и лёгкость, беззаботность, которая заставляет Изуку забыть, что в комнате друзья, забыть как думать, говорить и дышать — забыть вообще всё. Типа, его имя? Эм, что-то на «и». Возраст? Поменьше тысячи. Сколько дней в неделе? Э, дней? Чего? Любимый фильм? Все-за-одного, ладно, ясное дело, что это знание всё ещё при нём. Просто невозможно забыть вещь настолько важную. Изуку заставляет себя дойти до дивана. Он не помнит, чтоб обивка была такой гладкой шелковистой раньше. Такой мягкой. На экране телевизора новый владелец забраковывает синее кресло с откидной спинкой, и на заднем плане можно заметить расстроенного мужчину, болтающего руками. Изуку сочувствует креслу. И мужчине, но больше всего креслу. Его друзья вокруг о чём-то говорят, но голоса не долетают до затуманенного слуха, хоть Изуку и знает, что обсуждают его и Тодороки. Кожу Изуку покалывает в месте, которого Тодороки случайно коснулся. Лучший день в жизни Изуку.

***

Лучший день в жизни наступает на следующий день. И ещё на следующий. И ещё на один следом. Быть с Тодороки невероятно хорошо и вызывает зависимость. Это невероятно, и Изуку думает, что ему никогда не будет этого достаточно: того, как Тодороки произносит его имя, как Тодороки смотрит, и как его губы изгибаются в улыбке. Того, как осторожно и бережно рука Тодороки касается его кожи. Недостаточно будет едва заметного намёка на ямку в углу его губ. Света и тени, играющих на его лице, изгиба шеи, опускающегося к ямке меж ключиц и дальше, вдоль выступающей кости. Изуку он очень, очень нравится, и сердце сладко и приятно ноет от боли. Тодороки застревает в его мыслях, и Изуку даже не осознаёт, каким рассеянным становится, пока Бакуго не начинает орать, какой же он идиот: «Тупой Деку, зачем ты кладёшь чёртов сахар в перцовый коктейль», «Тупой Деку, это обезжиривающее средство, ты хочешь потравить клиентов?», «Блядский Деку, ты чуть не прищемил мне пальцы дверью» и «Эй, идиот, приди в себя, Сатанинский миньон уже здесь-»  — Ох блядь, — говорит Деку, бросаясь полировать восьмой столик и надеясь успеть до того, как менеджер сможет его уволить.

***

Тодороки официально предлагает ему встречаться за неделю до начала занятий. Это происходит очень быстро, и, говоря начистоту, почти разочаровывает: они только-только болтали о разных глупостях (Что будет, если ты смешаешь голубой и фиолетовый? Голуболетовый), когда Тодороки вдруг смотрит ему в глаза и выстреливает вопросом. И на этом, в общем-то, всё. На этом и на ответе Изуку:  — Так… мы вроде и вместе сейчас, хах. Позже Тодороки провожает его до дома. Они держатся за руки. Мамы Изуку в квартире нет, так что Тодороки остаётся здесь, в его комнате. Это несколько смущает, потому что у Изуку полно гиковских вещей и он по-настоящему влюбляется, когда Тодороки заявляет, что раньше они у него тоже были, но чёртов мудацкий отец всё испортил. Так Изуку и узнаёт, что Тодороки спускает отцовские деньги как сумасшедший, если на него находит елочное настроение или если его отношения с родителем совсем портятся. Ролексы, свитшоты и всё в таком духе. Они играют в видеоигры и едят чипсы. Возвращается мама Изуку, знакомится с Тодороки и готовит на всех ужин; девять часов, когда они успевают завершить последний раунд в файтинг-игре, и Изуку провожает Тодороки до дверей, помахав рукой на прощанье.  — Дай-ка кое-что проясню: ребята, вы что, не целовались? — спрашивает Киришима на следующий день, допытываясь до деталей и забыв о всяком чувстве приличия, — хэй, это печально, ну что за упущение возможности. Бакуго рычит, Урарака пытается спрятать хихиканье за кашлем, а Изуку просто растерянно пялится.  — Чувак, я шучу! — смеётся Киришима, и Изуку кидается в него губкой.

***

Итак, они целуются. До этого возможности не выдавалось, но они целуются сейчас. В машине Тодороки- нет, Шото — и никак не скромнее они переходят на следующий уровень взаимоотношений, и тратят на него минуты и минуты. Как бы не было тяжело признавать, Изуку соглашается, что Киришима был в чём-то прав: Изуку не представляет, как жил раньше, не целуя Шото — не прочерчивая губами линию челюсти и не забираясь руками под рубашку — потому что это невероятно горячо. И великолепно. И горячо. Шото невероятный. Не то чтобы у них обоих был какой-то опыт, но критериев у Изуку не было никаких, так что даже окажись Шото полным отстоем, Изуку не смог бы об этом заявить. Но всё выходит совсем не так: Шото чувствует себя просто восхитительно, а Изуку восхитительно рассыпается на маленькие кусочки. И становится только хуже, когда они заходят дальше: чужие руки жгут бёдра, Шото прикусывает нижнюю губу, легонько тянет и отстраняется с влажным хлюпом, переползает на выемку между плечом и шеей, вжимается с поцелуями в кожу. Теперь Изуку в буквальном смысле может ощутить чувства Шото на себе, и этого ему тоже всегда будет мало: тёплой тяжести другого тела, озорной улыбки и возбуждённо расширившихся зрачков и взъерошенных волос.  — Твоё лицо, — Изуку едва удаётся вырваться из чужой хватки: у него потная спина и капли-бисеринки на висках. — Оно такое… красное.  — И? Твоё тоже, — шепчет Шото. Его дыхание отдаёт мятой.  — Знаешь, это оказалось глупостью, но я пытался убедить каждого, кто только готов был слушать, что ты — вампир, — говорит Изуку, притихая на последнем слове, пока Шото увлекается кожей Изуку, касаясь её зубами, — потому что ты загадочный и всё-такое. Но ты же не он, да? Как-то не по себе- ай, блядь, Шото! Шото чертит дорожку поцелуев к его кадыку.  — Знаю, я слышал, — говорит он, оставляя очередной нежный укус, — ты не очень изящно это скрывал, — его рука опирается на бедро Изуку. Поддразнивает. — Помнишь про укусы? Следы крови? Серебро на шее и —  — Ладно, ладно, я понял, не надо напоминать, — смеётся Изуку виновато, кладя руку Шото на затылок и притягивая так, чтоб можно было снова соприкоснуться губами. И сам наклоняется вперёд.

***

За два дня до конца работы Изуку впервые за всё время опаздывает, появляясь в потёртой водолазке с высоким горлом.  — Ага, вампир постарался, — говорит Урарака, привлекая внимание Киришимы: тот, широко распахнув глаза, оглядывает лицо Изуку, его рубашку, волосы, шею, — точно от вампира. Изуку не утруждает себя ответом на понимающее подмигивание Киришимы.