Heart of steel

Глаза у Ламаника словно Карское море — пугающие своей бездонной тьмой, белыми вкраплениями-айсбергами и плещущейся жестокостью у самой кромки зрачка. Взгляд колючий, словно веточки шиповника, но ясный, лучистый. И самый ледяной. Завораживает до распыляющей в пустоте подвального мрака судороги за левым легким. Уиллу хочется ловить его чаще, даже если взгляд наполнен равнодушием. Жадно глотать излом тонких бледных губ, словно мелом выкрашенных. Впитывать в себя ненависть, злобу и это чертовски притягательное желание крови и крика из потрескавшейся человеческой глотки. Он словно догорающий уголёк в костре — жаждет дуновения ветра, пусть и северно-ледяного, дабы спастись от одинокой, паршивой гибели, сжирающей сознание и что-то тёплое, давно утраченное и забытое в его душе. «Но у тебя нет души, и жизни нет, и себя нет. Где твоё сердце, Уилл, знаешь? В банке плещется, на полке, смотри, вон там, бьётся ещё, словно мотылёк в плафоне. Я сохранил его для тебя.» Ламаник целует жадно, колюче и сухо. Словно утопленник, хватаясь за останки разбившегося о скалы в холодном море корабля. Отнимет то, что называют духом и жизненной силой, пытаясь и самому сбежать от дышащей надгробным камнем Смерти. Под кожей у него — хрустальная пыль. Изрезает на куски, оставляет невидимые шрамы, и передаётся Уиллу воздушно-капельным. В пересечениях вселенных один нашёл другого. На далёкой планете, «почти-такой-же-как-Земля», в холодном свете потустороннего неона и жарком дыхании космоса, опаляющем сетчатку и треплющем седые волосы. Нашёл — сгубил — неизменный порядок вещей. Константа вечного мучения человечества. Протянул руку, а следом за ней — звенящую цепь из стали, которую со своего же сердца снял, словно тяжёлые доспехи. Дышать стало легче, но мороз в лёгких давно остановил кровь в сосудах. Безразличие течёт по венам, словно яд по бокалу, заменяя чёрную кровь, и растворяется в словах, брошенных Уиллу. Под стать дворовой собаке. Лунный свет пробегает по кончикам длинных пальцев, ложится тенью от ресниц на впалые щёки. Вырывает из темноты светящийся гротескный силуэт на пыльном полу. Белая чёлка дрожит от сбитого дыхания. Ламаник всё так же безразличен, смотрит отсутствующе-пусто в затягивающую пространство чёрную дыру в глазнице Сайфера. Смотрит долго, немигающе, будто ждёт, что она затянет и навечно заточит в себе, за горизонтом событий, его больной воспалённый разум. Уилл вдыхает медленно, в лёгких дрожат кристаллы космической пыли, которую он принёс в своих ладонях и которую Ламаник пустил ему под кожу. В единственном широко распахнутом глазу дрожит и сужается до размеров Вселенной вертикальный зрачок, алые от жадности Ламаника губы шепчут очередное признание. Раздражает. Глифул тянет резко, выбивая воздух из легких и царапая кожу на шее. Наматывает тонкую, но прочную цепь на запястье, слышит, как срывается и мечется по черепной коробке Уилла: «ещё». Сайфер смотрит снизу вверх, словно верная шавка, ожидая приказа. Но хозяин молчит, взирает всё так же блядскиравнодушно, с невысказанной тоской из-под истончившихся век. У него самого в зрачках маленькие чёрные дыры, которые затягивают в себя только одну брошенную в безграничном космосе сущность. Которая и сама не прочь потеряться в них навсегда, лишь бы быть ближе и иметь возможность спасти, уберечь, сохранить, словно бабочку на игле, только живьём. Уилл опускает взгляд, медленно клонит голову к острому колену и трётся о него скулой. Тянется ладонями к чужой дрожащей груди. У Ламаника за клеткой рёбер самое что ни на есть настоящее стальное сердце. Без метафорического бреда и ритмичных ударов, отсчитывающих секунды до смерти, в груди. Он выковал его сам, и сам себя же погубил. Бросился без труны в холодную червивую землю, а умирающее небо и знойное солнце над головой засыпали его влажной землёй. Ведь так ему спокойнее. Ведь так никто не дотянется до живого, не разобьёт и боли не причинит. Их сердца не бьются в унисон, и никогда не остановятся, потому что их давно нет в этой гнилой реальности. Сталь холодит нутро Глифула, а у Уилла дышащая гнилью пустота. Один погубил себя вышедшей из-под контроля жестокостью и животным страхом перед жизнью, другой воткнул себе нож под рёбра чужой рукой. В порядке вещей, ничего такого, чего бы не видел этот мир. Но Ламанику мало. Ламанику необходимо найти своё место в бесконечности параллельных вселенных, во взгляде своего отражения в треугольном окне, в молчаливом крике высокого давно умершего неба и выгоревшего до тла солнца. …У Уилла давно ничего не было внутри, кроме сквозняка за левым лёгким и космической пыли, которую он выхаркивал вместе со своим желанием жить. Не было ровно до того момента, как Глифул протянул ему сердце. Блестящее, тяжёлое и до одури завораживающее. Стальное. Своё. Отдал как самого себя. Без остатка, без сомнений, без эмоций. С подобием улыбки на белых губах и всё тем же Карским морем в самых красивых в этом мире глазах. И теперь у них сердце одно на двоих, уже реальный и такой смазливо-драматичный «стуквунисон». Как и одиночество, и холод далеких астероидов, и лижущее ладони пламя Солнца, и чёрная дыра в глазнице Уилла. Без боли. Без жизни. Без себя.